Ева плыла вдоль бортика бассейна. Утреннее солнце, которое проникало в окошко под крышей, отражаясь от воды, отсвечивало квадратным бликом на потолке. Блик трепетал и вздрагивал, словно крылья сотни светящихся бабочек. Под солнцем на бешеной скорости неслись самолеты, чуть ниже летели машины в магистральных потоках, электросамокаты. Ветер свистел в ушах, и люди тоже неслись по своим делам в круговерти большого города, смешиваясь друг с другом, как песчинки в песочных часах Времени. Иногда хотелось замедлить бег. Остановиться, затаиться на самом дне мира, словно ящерица, которая отращивает новый хвост, и подумать о главном. Вот только о чем?

Ева посмотрела по сторонам. На крайней дорожке, как обычно в это время, инструктор в трусах с павлинами проводил занятие по аквааэробике. Инструктор был симпатичный, и несколько взрослых упитанных дам посещали аквааэробику без пропусков. Старались – бассейн выходил из берегов – и носили одинаковые купальные шапочки. Ева прозвала их группой по синхронному плаванию. Группа занималась под популярный ремикс в стиле латино на старинный мотивчик «Рио Рита». Ева невольно замурлыкала под нос и прищурилась. Общий план бассейна, дальше инструктор в дурацких трусах, через его плечо «восьмерка» на пару синхронисток. Потом панорама, и обязательно снять с нескольких точек… Ева почувствовала удар в бедро. Ее случайно лягнула опоздавшая, которая стремилась во что бы то ни стало примкнуть к группе по синхронному плаванию. Неловко перелезла через ограничительную ленту между дорожками. Ева мстительно укрупнила ее зад в красных трусах, мелькнувший над лентой, и мысленно подмонтировала к своему клипу.

По лесенке спустился парень и присоединился к Еве на ее дорожке. Парень плыл неравномерно – то кролем, то брассом, поднимая тучу брызг. Прыгал в воду дельфинчиком, потом брал пенопластовую дощечку, чтобы проработать ноги. С появлением парня Евиному спокойному существованию в бассейне пришел конец. Оно оказалось полностью посвящено комплексу упражнений этого дельфина. Вот так и ее жизнь полностью посвящена комплексу упражнений Платона.

Отношения с Платоном были похожи на чрезвычайное происшествие, которое происходит по твоей вине. Как будто ты затопил соседей. В доме воды по колено, паркет вздулся, по комнате плавают стулья, соседи в панике разыскивают под водой пропавшую бабушку, а ты, словно остатки приличия, подбираешь упавшие вазочки и расставляешь по полкам.

Платон был женат. Черные волосы, затуманенный взгляд, словно внутрь себя, четки вокруг запястья – он говорил, это помогает привести мысли в порядок. Ева любила смотреть, как он перебирает их своими красивыми длинными пальцами, словно струны ее существа, находя самые нежные и уязвимые места. Казалось, что с каждым новым кругом Платон привязывает ее к себе все больше. Было в этой его манере что-то древнее, пугающее, но манящее. Платон работал режиссером на телевидении, вел свое шоу в интернете и обожал кино.

Он говорил:

– Эта съемка была длиною в жизнь, как план Тарковского, который начинается от окна и заканчивается после обеда.

Он удивлялся:

– Ты не смотрела фильмы Тарковского? Как же так, Ева, ты же журналист.

В его глазах цвета неба читалось разочарование. Ева чувствовала себя такой потерянной, что подкашивались ноги. Ей невыносимо хотелось коснуться Платона, чтобы закрепить, подтвердить хрупкую связь, которая могла прерваться в любой момент.

– Обязательно посмотри, при встрече обсудим.

На прошлые выходные он пригласил ее в загородный пансионат. Ева собиралась пойти в кафе с подружками – эта встреча планировалась в их общем чате за две недели: одна из девочек должна была родить со дня на день, другая собиралась на отдых в Турцию, но Ева, конечно, придумала отговорку и выбрала поездку за город с Платоном. Потоп невозможно перенести на удобное время.

Аккуратные деревянные коттеджи пансионата были рассыпаны у берега над рекой среди сосен. Под ногами лежали шишки, похожие на окаменевшие розы.

Работник пансионата, которого они повстречали на прогулке, рассказал, что раньше тут жили ласточки. Они чертили в высоком летнем небе, заставляя мечтать. Ласточки вили гнезда в высоком песчаном береге. Берег осыпался, и несколько прекрасных сосен, растущих у самого края, завалились на бок, стыдливо обнажив корни. Берег стали укреплять бревнами, которые тоже когда-то были прекрасными соснами. Это помогло. Деревья, растущие у края, больше не падали, но и ласточки, чертящие в высоком небе, перестали вить здесь свои гнезда и, улетели.

В пансионате имелся бассейн, тропа здоровья и контактный зоопарк: кролики, куры, косматая рыжая собака. Пристройка, в которой жила коза, почему-то была опутана полосатой лентой, какой обычно полицейские огораживают место происшествия.

На ресепшен они встретили брюнетку с пышным бюстом. Платон поздоровался, перебросился с ней парой фраз.

Ева спросила:

– Ты с ней спал?

Он кивнул.

Она насмешливо вскинула брови:

– И как?

– Было.

На телевидении так говорили после удачно отснятого дубля.

После обеда Платон куда-то пропал. Ева вернулась в номер одна. На дорожке у коттеджа она обнаружила мертвую птицу – стукнулась на лету в стекло и разбилась насмерть.

Ева лежала в номере на кровати и смотрела «Солярис». Бревенчатые стены деревянного дома опутывали паутинки трещин. У каждой свой неповторимый узор, как у отпечатков пальцев. За окном разливалась река, в флуоресцентных водах которой отражалось небо. Бесконечное, как океан «Соляриса». Манящий и неведомый мозг человека или Вселенная. По реке плыла крыша от собачьей будки.

Платон все не появлялся, и Ева явственно поняла: он с брюнеткой. Раз «было», вполне могло быть и еще. Когда послышались его шаги на крыльце, Ева щелкнула замком – заперла дверь номера.

– Ева, открой! – ломился Платон. – Я знаю, что ты там!

Героиня фильма «Солярис» кричала диким голосом, рвалась к герою сквозь дверь космического корабля.

– Ева! – Платон бил в дверь ногами.

Героиня «Соляриса» крушила дверь. Холодный металл раздирал на куски ее прекрасное тело, и героиня погибала.

Ева все-таки открыла. Они выясняли отношения, потом бегали друг от друга по тропе здоровья, мимо контактного зоопарка. Из окошка пристройки выглядывала коза и смотрела своими инопланетными глазами с квадратными зрачками.

В конце концов, все как-то уладилось, но позвонила жена Платона. Он говорил, что с друзьями на даче, голосом, каким разговаривают с ребенком. Этот его тон особенно задел Еву, и ссора вышла на новый виток. Когда они снова помирились, обессиленная Ева опустилась к Платону на колени. Они сплелись, как две части головоломки, которые в один миг становятся единым целым. Как будто Платон был ее рукой или ногой. Их губы сомкнулись, и Ева почувствовала себя непоправимо беспробудно счастливой, словно глотнула горячего глинтвейна, зайдя с мороза.

– Как тебе Тарковский? – спросил Платон.

– Жизненно, – кивнула Ева.

Платон погладил ее по волосам и сказал с нежностью:

– Если уйдешь от меня, я тебе голову оторву.

Они занимались любовью всю ночь. А утром позвонила мама, и Ева вдохновенно врала о том, как прошла встреча с подругами, – расставляла вазочки в затопленной квартире.

Когда она вылезла из бассейна и накинула на плечи махровое полотенце, к ней подошел инструктор группы по синхронному плаванию. Ева смотрела, как он приближался, освещенный лучами утреннего солнца, сложенный, как древнеримский бог, с ежиком коротко остриженных волос и полуулыбкой на открытом лице, и подумала: вот он, прекрасный принц, который спасет меня от чар Платона. А почему нет? Жизнь – удивительная штука. И почему бы этой самой жизни не одарить Еву, просто потому что она стоит тут вся такая в красном купальнике и ждет от нее чуда?

– Вашей маме зять не нужен? – спросил инструктор и заржал как конь.

Она смерила инструктора презрительным взглядом, мысленно наказывая за свои обманутые ожидания.

– Так никто не говорит уже лет сто.

Он склонил голову и отчаянно стукнул себя несколько раз по уху, пытаясь выбить оттуда затекшую воду.

– Ты же Ева, да? А я Андрей. Часто тут тебя вижу. Живешь поблизости?

Ева потянулась к шезлонгу за ключом от кабинки, собираясь уходить, и подняла указательный палец вверх.

– Прямо в этом доме.

– Фитнес в своем доме, вот это ништяк! – он кашлянул. – Не хочешь погулять вечером? В парке есть веревочный городок, могли бы полазить.

Ева представила, как Андрей идет по натянутой между деревьев веревочной лесенке в своих трусах с павлинами в окружении группы по синхронному плаванию – трепещущих телесами дам в одинаковых шапочках, и закусила губу, чтобы не расхохотаться. Это было ее проклятье – смех не к месту. В разговоре с начальником, в театре и даже во время секса. Так было однажды, когда она намазалась антицеллюлитным кремом, и Платон вдруг в самый разгар событий начал нервно чесаться, а Ева прыснула от смеха. Словно крылья сотни светящихся бабочек начинали трепетать, и она ничего не могла с собой поделать.

– Заманчиво, но нет. Не могу, у меня лекция по творчеству Тарковского, – бросила она через плечо, направляясь к душевой.

– А можно с тобой? – крикнул ей вслед Андрей.

– Не думаю! – расхохоталась Ева.

У Евы были светлые с рыжинкой волосы до плеч, зеленые глаза, вздернутый нос. Было лицо. Она нравилась людям. Как-то Ева шла мимо храма и поняла, что срочно должна зайти. Ева перекрестилась и нырнула в его гулкую тишину. Литургия уже кончилась, прихожане разошлись, уборщица в углу натирала полы. Святые строго смотрели с икон в золотых окладах, закрытые Царские врата возвышались в своей сусальной торжественности. Ева почувствовала себя ничтожной и невольно прикрыла руками грудь в слишком открытом платье на бретельках. И тут к ней подошла бабушка, сняла с себя ситцевую кофту в цветочек, очень простую и явно самодельную, и протянула:

– Возьми, дочка.

Ева поблагодарила, поставила свечи, постояла немного у иконы своей любимой святой, и попятилась к выходу. Сняла кофту и отыскала бабушку, чтобы вернуть. Та замахала руками.

– Возьми себе, это подарок.

Ева попыталась вернуть бабушке ее вещь, но та ни в какую не принимала. Она была очень просто одета – в ситцевом платьице, платке и стоптанных тапочках – и вот, смотри ж ты, так хотела одарить разодетую не к месту Еву.

После бассейна она поднялась в свою уютную однокомнатную квартирку, в которой по утрам гостило солнце. Ева не любила пользоваться лифтом – всего-то четвертый этаж. Пешком быстрее – бесплатный фитнес.

Дома Ева первым делом нашла в интернете латиноамериканский мотивчик, который крутился в голове все утро – ремикс на старинную мелодию «Рио Рита» – и поставила на максимум. Собралась, чтобы идти на работу.

Ева работала корреспондентом на кабельном телеканале, в программе о Москве. Бегала по съемкам, монтажам, ругалась с редактором по поводу текстов. Беспокойно, много работы, но и много новых встреч, впечатлений – интересно.

Она обувалась в прихожей, когда раздался звонок в дверь. На пороге стояла Кристина, ее двоюродная сестра, с сыном Мариком. К лицу крупной статной Кристины, словно маска, прилипло презрительно-обиженное выражение, из-за которого Ева всегда чувствовала себя с сестрой не в своей тарелке, как будто она ее чем-то обидела, но никак не может припомнить, чем именно. У Марика был синдром Дауна. Лишняя хромосома – у всех людей сорок шесть, а у Марика сорок семь. Синдром Дауна у детей сопровождается задержкой развития и сопутствующими заболеваниями. У Марика это был порок сердца.

До рождения Марика Кристина, которая приехала в Москву из Ефремова, получила образование и сделала головокружительную карьеру – она работала в маркетинговом отделе известной международной компании. Путешествовала, бывала за границей несколько раз в год, ходила по модным клубам-ресторанам. В одном из них и встретила будущего мужа Семена, москвича с квартирой в хорошем районе. Свадьба была в старинной усадьбе, выездная регистрация на открытом воздухе, вечеринка в стиле «Великого Гэтсби», ее любимого фильма с Лео. Кристина стояла под сенью высоких деревьев в меховой горжетке на плечах и обруче вокруг головы с горящим стразами пером, как у Дэйзи Бьюкенен, смотрела в высоченное сентябрьское небо, смотрела на слезы подруг – слезы зависти, в этом Кристина не сомневалась, – и думала: неужели это она, девчонка из Ефремова, в самом центре всего этого великолепия хлопает наращенными ресницами?

Когда Марик родился, Кристине его не показали. Заведующая пришла в палату и сказала: «Будут у вас еще дети. А этого оставьте тут». У Кристины пропало молоко. Пока она лежала в больнице, все время плакала. Однажды мыла руки, посмотрела в зеркало на свое отражение. Видит: рядом стоит еще одна Кристина, моет руки и смотрит в зеркало. Нервное потрясение. Они с мужем решили оставить Марика в роддоме, но вмешалась мать Семена. Поджала губы, сказала Семену: «Я предателей не растила. Оставишь ребенка – считай, матери у тебя нет». Старая карга. Хорошо ей говорить из Сочи, уехала, выскочила замуж во второй раз, а им – ярмо на всю жизнь. У Марика порок сердца – в детский сад нельзя, будет часто болеть. Марик рос дома, Кристина при нем. Водила по врачам, на прогулку. Подруги обсуждали плюсы раннего развития, стоит ли ребенку начинать учить английский, если он еще толком не знает русский, а Кристина радовалась, что удалось приучить Марика к горшку к шести годам. Тому, что говорит лишь отдельные слова. Но Кристину тяготило не это. Старый халат, стоптанные тапки. В шкафу покрывались пылью деловые костюмы. Кристина рвалась на работу, но за время декрета известная международная компания ушла с российского рынка. Со своим опытом Кристина легко бы нашла другую работу – она могла начать все заново, со стартовых позиций, но как быть с Мариком? В сад нельзя, нанять няню и отдавать ей всю зарплату, которую получает? Непрактично. Подождать, пока Марик пойдет в школу? Но сможет ли он ее посещать, сможет ли обслуживать себя сам и обходиться без Кристины в школе? А вообще когда-нибудь – сможет? Подруги делали карьеру, шептались о любовниках, а Кристине, которая привыкла быть первой во всем, и сказать нечего. Любовник – праздник для души, отличный способ переключиться, да где она его найдет? На детской площадке в спортивном костюме с вытянутыми коленками и ребенком подмышкой? Кристина не теряла надежды и штудировала сайты по поиску работы. Вдруг повезет?

– Выручай, дорогая, – с порога потребовала Кристина. – У меня собеседование, а Марика девать некуда. Посидишь с ним пару-тройку часов?

– Мне же на работу, текст писать, – растерялась Ева.

Кристина закатила глаза – тоже мне работа. К Евиной работе сестра относилась скептически. Бегает по съемкам целый день, как собака, получает копейки. И все ради чего? Чтобы иногда мелькать по телевизору? Глупо. Иногда Еве казалось, что Кристина относится так и ко всей ее жизни. Любимый мужчина женат, а значит, Еве не принадлежит – не считается. Как говорили в детстве, недолет. По выходным вместо того, чтобы искать нового, Ева ходила по выставкам и музеям. И даже не переживала по этому поводу! Тридцатник уж скоро, а она все порхает.

– Что же делать? – выдохнула Кристина.

Боевой запал пропал, и лицо сестры стало беспомощным.

После родов Кристина поправилась и никак не могла сбросить вес. И сейчас, поднявшись на четвертый этаж, она раскраснелась, тяжело дышала. На лбу блестели бисеринки пота. Костюм по случаю едва сходился на животе, воротничок белой рубашки отглажен. Марик, пухленький шестилетний мальчик с рыжими, как у отца, волосами и глазами-щелочками прижимал к груди игрушку – желтого Пикачу – и улыбался, между губ торчал кончик языка. Он всегда улыбался и был очень спокойным мальчиком.

– Ладно, текст я могу и дома написать, предупрежу редактора, – решила Ева и потрепала Марика по мягким волосам. – Пойдем на кухню, поищем печенье?

– И не давай слишком много, врачи запрещают, у него лишний вес, – снова оказавшись на коне, руководила Кристина.

Ева наклонилась и взяла Марика на руки. Тот обнял Еву за шею и обвился вокруг, как коала вокруг эвкалиптового дерева.

– Какой тяжелый!

– Не бери его на руки! – закричала Кристина. – Приучишь, что я с ним потом делать буду?

«Бессердечная мать», – подумала Ева. Хотя в принципе Кристину можно было понять. Она проводила с сыном весь день, водила в бассейн и на прогулку. В шесть лет Марик весил сорок килограммов, и, если бы Кристина постоянно носила его на руках, она бы заработала спинную грыжу.

Марик сидел за столом, сложив ноги, как йог, и за обе щеки уписывал печенье с молоком. Луч весеннего солнца, пробравшийся сквозь стекло, щекотал его нос, ослеплял. Марик щурился и смеялся. Глядя на него, Ева не могла сдержать улыбку. Людей с синдромом Дауна называют солнечными. Вот уж правда, солнечный мальчик. Почему он пришел в этот мир именно таким? В природе все так мудро устроено, для чего-то это точно нужно. Ева вспомнила, как Кристина в возмущении рассказывала о скринингах, которые делала во время беременности. Ни один из них не выявил патологии у ребенка.

– А если бы выявил? Сделала бы аборт? – спросила тогда Ева у сестры, глядя на крепкого малыша, от незаросшего родничка которого пахло счастьем.

– Тебе бы так, – зло сказала Кристина.

«Для чего-то это да нужно», – подумала Ева и взяла пухлую ручку Марика в свою. Его ладошки были коричневыми – такие родимые пятна в необычном месте, но ведь и сам Марик был необычным мальчиком. За окном в высоком весеннем небе кружила чайка, такая большая и белоснежная, что Ева невольно засмотрелась. Краем глаза она заметила, что Марик пытается стащить ее печенье. Ева спрятала печенье за спиной и рассмеялась.

Дом Евы и его близнец, точная копия, располагались углом, стояли друг против друга, образуя колодец двора. Купить квартиру, пусть и однушку, в таком доме, в этом районе, было большой удачей. Тут помогла Кристина: сообщила, что владельцы уезжают жить за границу и срочно избавляются от недвижимости.

Ева решила пойти с Мариком в сквер. У нее ноутбук, текст можно написать и там, а Марик подышит свежим воздухом. Сжимая в руке теплую пухлую ладошку, Ева нырнула в арку, прямо над которой в окне, заваленном газетами, в горшке горел красный цветок-огонек, физалис, кажется. Такой был у ее бабушки.

Ева свернула за угол. Старинная московская улица. Раньше тут громыхали трамваи, потом трамвайные линии сняли. С одной стороны были дореволюционные дома, а напротив – сталинские восьмиэтажки. Как же много повидали они на своем веку! Окна тех домов видели детей, которых уже нет в живых, аресты и сломанные судьбы, транспаранты с портретами вождей, которые несли как иконы, а теперь в нижних этажах тех домов – кофе на вынос, новая народная страсть, и салон красоты, горящий неоновой вывеской: «Eat, sleep, style, repeat!»[1]. Ешь, спи, будь на стиле, а потом повтори сначала. Отличная жизненная программа, созвучная времени. По соседству с салоном красоты располагался магазин свадебных платьев, которые так часто рассматривала Ева, потихоньку вздыхая. В конце улицы находилась медицинская академия, а если держаться левее и пройти мимо стоянки электросамокатов, желтых и фиолетовых, попадешь на аллею из вековых дубов. Ева ее очень любила.

Они устроились на скамейке. Ева открыла ноутбук и погрузилась в работу, а Марик заплел ноги, рассматривая своего желтого Пикачу. Еве показалось, что прошло совсем немного времени, – она не успела дописать и страницу – когда подняла глаза. Марика на скамейке не было. Она вскочила и огляделась по сторонам. Девушка с неряшливой гулькой укачивала орущего в коляске ребенка.

– Вы не видели мальчика? – закричала Ева, вскинув ладонь параллельно земле.

Мамаша сердито посмотрела на Еву, повела плечом и продолжала трясти свою коляску.

Взяв ноутбук подмышку, Ева побежала к стоянке электросамокатов, добежала до дома – Марика нигде не было. Ей показалось, что вокруг потемнело, словно невидимая рука подкрутила в смартфоне уровень яркости, словно небо над головой кишит множеством неведомых сущностей. Из арки вынырнул парень, который шел, уткнувшись носом в мобильный телефон. Парень сунул мобильный в карман и прыгнул в припаркованный на тротуаре авто. Ева похолодела и бросилась к дороге. Машины проносились с бешеной скоростью в ту и другую сторону. Сталинские восьмиэтажки возвышались, давили, смотрели с немым укором. В окнах верхнего этажа отражалось небо, отчего-то желтого цвета. С бешеным ревом мимо пролетело низкое спортивное авто, похожее на болид. Ева проследила за авто взглядом, погруженным внутрь себя, и вздрогнула. Вслед за болидом по дороге громыхала телега, в которую была впряжена белая лошадь. Телегой управлял крестьянин, бородатый, в шапке и тулупе. Когда телега поравнялась с Евой, крестьянин взглянул на нее веселыми черными глазами и подмигнул. На плече крестьянина сидел сокол, но самое странное было даже не это – телега неслась со скоростью, удивительной для такого средства передвижения, и обгоняла идущие в потоке машины. Ехала телега очень быстро, но Ева успела заметить, что грива белой лошади заплетена в маленькие косички.

Повинуясь неведомой силе, Ева бросилась по тротуару вслед за телегой. Она бежала и бежала, пока та не исчезла из виду. Ева остановилась, тяжело дыша, согнулась, уперев ладони в коленки, рассматривала носки своих кроссовок. Отдышавшись, Ева огляделась по сторонам. Из-за витой ограды, на которой лежали белые шары цветущих яблонь, выглядывал крест. Ева вошла в калитку и увидела часовню, вокруг которой было кладбище, очень интересное. Захоронения начала XIX века. Могилы, похожие на каменные дома, склепы утопали в густых зарослях папоротника. На скамейке у входа сидели прихожане. Девушка на спине у подруги писала записку – их складывали в специальный ящик, висевший на стене. Другая шла вокруг часовни, шептала молитвы, выполняя какой-то свой ритуал.

Ева потянула на себя тяжелую дверь и вошла. Ее окутал густой, как туман, запах свечей, благовоний и цветов. На душе вдруг стало легко. Дрожали свечи под иконами. В глубине храма монахини читали акафист возле раки – серебряного гроба, в котором лежали мощи. У раки стояло несколько ваз с цветами, а над ней возвышалась икона.

Ева увидела его сразу. Марик сидел на скамейке напротив раки с мощами, спиной к стене, расписанной фресками, прижимал к груди желтого Пикачу и улыбался.

– Простите, разрешите, у меня мальчик там, – шептала Ева, продираясь сквозь очередь и огибая низкое ограждение.

– Что ж ты так меня пугаешь… – Она опустилась на скамейку возле Марика и тихонько заплакала.

Люди подходили к раке, кланялись, прикладывались к стеклу и отходили. Две женщины за спинами певших акафист монахинь раздавали прихожанам лепестки роз. Лепесток, подхваченный порывом ветра от дверей, вырвался из тонкой темной руки и полетел, словно бабочка.

Икона над ракой с мощами, необычная, вышитая крестиком, изображала женщину с темным от загара добрым лицом, в белом платке и пестром одеянии. Под стеклом, на веревочке, протянутой от одного конца к другому, – нательные крестики и кольца – благодарность за услышанные молитвы.

Прихожанка приложилась к мощам и отошла. Лицо одухотворенное, торжественное. Посмотрела поверх Евы. Просияла. У нее большой беременный живот, а на шее номер. Татуировка.

– Как у узницы концлагеря, – неодобрительно покачала головой женщина-служительница со щеточкой, какими убирают воск с подсвечников.

Она опустилась на другой конец скамейки, возле Евы. Служительницы в Храме любят поучать молодых. Молодые – все те, кто моложе них. «А ведь служительница права, – подумала Ева, – все мы в тюрьме. Свободные личности XXI века: можем голосовать, выбрать профессию, сделать татуировку или покрасить волосы в красный цвет, а все же в тюрьме. В тюрьме своих предрассудков, зависимости от карьеры, денег и статуса. В тюрьме комплексов и многолетних обид. Ходим по кругу несчастной любви».

– А ты почему без платка? Нельзя в храме с непокрытой головой, – продолжала поучать служительница.

– Скажите, а чьи это мощи? – осипшим после бега голосом прошептала Ева.

– Ты что, с Луны свалилась? – улыбнулась служительница. – Мощи святой. Были обретены в тридцать седьмом году накануне Пасхи в этом самом храме, чудесным образом. Святая – помощница во всех делах. От скорбей спасительница. У меня была киста в яичнике, шишка величиной с грецкий орех. – Служительница сомкнула указательный и большой палец, создавая кольцо правильного размера. – Доктор сказал, нужна операция. Я поехала к мощам святой, взять благословение. Возвращаюсь, делаю УЗИ. Доктор говорит: а где же ваша киста? А ее и нет. Чудо.

Служительница часто заморгала, в голубых, словно выцветших на солнце, глазах стояли слезы. Святая порвала круг болезни, по которому она ходила. Совершила чудо, и служительница в нее поверила.

Что нужно, чтобы порвать порочный круг, по которому ходит каждый из нас? Что нужно, чтобы выйти из своей тюрьмы? Купить дорогостоящее лекарство, наказать обидчиков, увести любимого из семьи, найти верное средство? Вряд ли. Поверить. И принять свою тюрьму как данность. Подняться над ней, словно птица. И стать выше нее. Смириться. Так учит христианство. И святая. Как это сделать? Ева не знала, она и сама ходила по кругу.

Марик, бандит, сидел на скамейке, сложив ноги, как йог. Смирно, как будто ничего не натворил, не напугал Еву до смерти, и улыбался. Проследив за его взглядом, Ева посмотрела на вышитую икону. Тысячи крестиков, десятки тысяч маленьких стежков, воссоздающих все оттенки общей картины. В стекле, защищающем ее, отражался свет свечей, и Еве показалось, что вместо доброго лица, пестрых одежд и белого платка святой она видит ветхий домишко за покосившимся забором, позади которого вьется дорога и громыхает трамвай с прицепленным вагоном.