Половинка прозрачной луны висела над проводами, а потом скрылась за набежавшими облаками, как призрак.

За гардинами с масками в неоновом свете спальни на седьмом этаже Платон и Оксана. Оксана сидит за столиком у зеркала и расчесывает волосы. Платон обнимает ее сзади, глядя в зеркало поверх ее головы.

Платон: Ты все еще самая красивая женщина в этом городе.

Оксана (отбросив расческу и смеясь): Скажешь тоже.

Платон: Ты посмотрела?

Оксана (целуя его руку и прижимаясь к ней лицом): Как только видео было опубликовано. Мне очень понравилось. Благодаря твоему интервью я открыла для себя этого режиссера совсем с другой стороны. Только он так ругался матом. У тебя не будет проблем?

Платон: В интернете можно.

Оксана: На самом интересном месте вошел начальник, я так растерялась, что бросила телефон в корзину для бумаг. Так что если меня уволят – это твои проблемы.

Оксана встает и обвивается вокруг Платона.

Оксана: Придется тебе приглашать моего шефа в качестве гостя. Он, между прочим, тоже смотрит твою программу.

Оксана и Платон целуются и перемещаются на кровать.

Оксана (раскачиваясь, шепчет, как молитву): Я постоянно думаю о тебе Платон. На работе, с подругами, даже в кабинете зубного врача. А вчера на совещании поймала себя на том, что хочу достать телефон и написать тебе сообщение. Не могла утерпеть до конца.

Платон: А тебе не хотелось написать мне сообщение в кресле стоматолога? Ну знаешь, это странно…

Оксана, надув губки, пытается стукнуть его. Платон сгребает ее в охапку и закрывает рот поцелуем.

Он раздевал Оксану, развязывал пояс шелкового халатика. Глаза прикрыты, на лице сладкая мука, четки вокруг запястья. Свет люстры упал на густые чуть удлиненные волосы Платона. Они блеснули и сделались золотыми.

Белая птица тенью метнулась в темноте. Прошлой ночью был сильный ветер. Он сломал березу, растущую у детской площадки. Березы хрупкие, легко ломаются. Эта сломалась посередине. Из обломка вбок торчала ветка, нелепая и беззащитная.

Есть такой особый вид постов в социальных сетях. Философское изречение типа «Меня забыть невозможно, выбросить за борт нереально», подкрепленное картинкой – картинка обязательно, в ней вся соль! – корабль, уходящий в закат с гордым силуэтом женской фигурки. Еву такие посты всегда радовали, она их даже коллекционировала. Ведь есть же на свете люди, которые пишут такое всерьез, ставят лайки, делают перепосты. Впрочем, у Евы тоже была установка, по степени идиотизма ничем не уступающая кораблю, уходящему в закат. Ева верила, все будет хорошо. Это просто ретроградный Меркурий, високосный год, который пройдет, и все наладится. Зло будет наказано, добро восторжествует. Платон сказал: «Через год отправим Евочку в декрет». Прошел год. Ева потеряла ногу в автомобильной аварии, Платон ее бросил и решил отправить в декрет Оксану. Ева зависла между небом и землей на одной ноге, а Платон продолжает жить с Оксаной. И не ради сына. Не только ради него. Платон ласкает Оксану на супружеском ложе. Они шутят, смеются. И не вспоминают о Еве. Как будто она умерла. Или ее и не было вовсе? Почему так? Кто виноват? В любом ДТП есть виновный. Егор выехал на встречную полосу через две сплошные и поплатился – погиб на месте. А кто ответит за Евину поломанную судьбу? Ева вспомнила золото, блеснувшее в волосах Платона в свете лампы, и поняла, кто водит ее по кругам ада своих чертовых четок. Это Платон украл ее лицо. И должен ответить за это.

Ева запустила в сундук с лицами левую, увидела в зеркале свою правую руку и достала лицо Платона. Несколько мгновений она смотрела на него с бьющимся сердцем. Еве показалось, что голова Платона лежит у нее на коленях и достаточно протянуть руку, чтобы погладить его по волосам. Она коснулась лица губами. Оно было ледяным, как у покойника.

Утром, едва открыв глаза, Ева почувствовала веселое возбуждение, словно сегодня день ее рождения. Она подошла к зеркалу. Уплывающий взгляд необычайно ярких глаз, заостренные черты лица, прекрасные золотые волосы. Ева была красива, но это восхитительное лицо все же не было ее собственным. Она сжала губы и ударила себя ладонями по лицу. Еще и еще. Несуществующая пятка горела огнем. Ева дошла до окна, дернула ручку и распахнула. С подоконника упала картонная иконка святой, которую ей дали в часовне, давно, в прошлой жизни. Лицо саднило. Ева подставила его ледяному ветру, глядя на верхушки кленов.

– В одну реку не войдешь дважды, – шелестел ветер голосом Маб. – Трудно вернуть то, что утрачено.

– Что же мне делать? – прошептала Ева.

– Даже если у тебя больше нет своего лица, важно оставаться собой.

Окна всемирной паутины, как окна многоквартирного дома. В них подглядывают, открывают, закрывают. В эти окна заходят без приглашения, как воры. Буквы складываются в слова, строки бегут, как занавески на ветру. Закрывают истинные чувства. Маскируют, но так неловко, неумело, как это делают непрофессиональные актеры. Опытный зритель сразу поймет, в чем подвох.

Ева открыла интернет и забила в строке поиска: «женщины на протезах». Еве казалось, она одна такая в целом мире, девушка без левой ноги. Ни с кем раньше такого не случалось. Одна со своей бедой. Оказалось, женщин на протезах сумасшедшее количество! Они работали, путешествовали, встречались с друзьями, выходили замуж, рожали детей и даже катались на коньках. Одна девушка занималась вейкбордом. У нее тоже не было второго колена, но она даже не хромала. Другая была психологом и работала с особенными детьми. У третьей – подписчиков, как у звезды. Она рассказывала о своей жизни как об увлекательной штуке. Девушки на протезах из интернета фотографировались в коротких юбках и обтягивающих платьях. Некоторые даже носили каблуки, а Ева считала, что теперь они для нее табу. Демонстрировали протез как модный аксессуар и называли себя женщинами-киборгами. Ева открыла окно в мир.

Она зашла на свою покрытую пылью страничку в социальной сети. Последний пост был написан за несколько дней до аварии. Фото высокого берега над рекой, изъеденного ласточкиными гнездами. Это в пансионате, где они были вместе с Платоном. Несколько мгновений Ева сидела с бьющимся сердцем, глядя на отражение своего восхитительного лица в оконном стекле. Потерла подушечками пальцев, словно перебирая воображаемые четки, и открыла окно нового поста, словно шагнула в пропасть: «Привет! Я Ева, и я потеряла левую ногу…» Она рассказала свою историю, про аварию, про тридцать девять дней. Про то, что она жива. Она есть. Хоть и без ноги, все же Ева. Ева получила в три раза больше лайков, чем обычно было под ее постами. На нее обрушился шквал комментариев. Люди поддерживали, сочувствовали, восхищались ее смелостью. Она шагнула в пропасть, но не упала, а полетела. Еве казалось, мир только и ждет, чтобы дать ей затрещину, а он обнял ее в ответ.

Ева стала рассказывать о своей жизни на просторах интернета. Блог набирал популярность, число подписчиков росло. Соня отвезла Еву в студию профессионального фотографа. Ева набралась смелости и сделала фото в красивом платье, показала протез, как настоящая девушка-киборг. После фотосессии она кликала в окошки новых фото. Никогда еще Ева не выглядела такой уверенной в себе, молодой и бесшабашной, что ли. Был в этом ее образе неуловимый шарм, как у человека, который бросил мяч, не глядя, и попал в корзину. У нее появилась харизма. Косметическая компания, которая недавно появилась на рынке, заключила с Евой рекламный контракт. Ева заработала первые деньги в интернете. Ее особенность стала главным козырем. И все благодаря харизме. Ева провела по своим прекрасным светлым волосам с рыжинкой и поняла: а ведь это харизма Платона. Как он без нее? Да так же, как и с ней. От потери харизмы не умирают.

Двери зеркального лифта сомкнулись за спиной, отсекая его от безумия, царившего в коридоре. Платон нажал кнопку. В зеркале, окне в мир наоборот, отразилось его лицо за спиной девушки напротив, редактора Жени, блондинки в белой майке с принтом. Черные буквы на спине. В детстве Платона были диафильмы. Такие пленки, смотанные в катушки, хранящиеся в круглых пластмассовых коробочках. К диафильмам прилагался проектор. Вечером был праздник. Мама доставала белую простынь, прикалывала булавками к обоям на стене, надевала шаль и бабушкины очки. Дети выключали свет и рассаживались на полу. На экране появлялся кадр – картинка из сказки с подписью внизу. Черные буквы на белой стене. Мама читала. Меняла картинки. Иногда кто-то из детей вскакивал со своего места, становясь между лучом проектора и экраном и разрушая волшебство. Впрочем, может, и не разрушая, а наоборот. Ведь на спине у него пестрела картинка сказки, чернели буквы. Сказка и волшебство обретали новую форму.

Платон смотрел на черные буквы на спине Жени, отраженные в зеркале лифта. Смотрел и смотрел. Залип, катая бусину четок между большим и указательным пальцами.

– Платон, по поводу кастинга на новый проект… – обратилась к нему Женя.

Она поменяла позу, разрушая волшебство.

Женя начала говорить. Взгляд Платона невольно скользнул вниз. Женя была без бюстгальтера. Это легально? В смысле, существует же дресс-код. Это не офис пенсионного фонда, но все-таки. А если бы министр явился на заседание правительства без бюстгальтера? Что не так с этой Женей? Что за день открытых дверей? Платон в недоумении отвел взгляд.

– Платон? – Женя выжидающе смотрела на него. – Так, что ты думаешь?

Платон понял, что не слышал ни единого слова из того, что она сказала.

– Я думаю… мне нужен кофе. Чтобы включиться в работу. Голова не варит и болит правая рука.

Женя вздернула бровь и рассмеялась. Поняла все, стерва.

– Хорошая штучка, когда болит ручка. Есть-спать можно – работать нет, – кокетливо сказала Женя.

И Платону отчего-то почудилось, что меж ее белокурых локонов мелькнула косичка.

– Смотри мне в глаза.

Во взгляде Жени читалось торжество, как у гладиатора, который только что порвал льва на две части. Толпа беснуется от счастья, дети в первых рядах Колизея падают в обморок. Несерьезно.

Двери лифта открылись, Женя вышла. Платон с тоской посмотрел ей вслед. Теперь будет болтать, что он пялился ей на грудь. Присочинит еще чего-нибудь. Это классика жанра. И сплетня готова. По каналу вовсю уже гуляла одна байка. Будто Платон пришел в школу, куда его вызвала учительница сына, и через двадцать минут занялся с ней любовью прямо в классе, под гербариями и таблицей твердых и мягких звуков. Бред сумасшедшего. Во всяком случае, не совсем так.

Как только запись закончилась, он спустился в студию. Платону нравилась обстановка на съемочной площадке. Камеры. Строка суфлера, бегущая над собственным отражением, как заклинание. Кабели, змеями вьющиеся по полу и потолку. Свет, который создавал особый мир. Иллюзию непринужденного разговора. Иллюзию чудо-девушки ведущей, красивой и интеллектуальной, хотя вопросы ей подсказывал редактор из наушника в ее ушке с длинной причудливой сережкой. Иллюзию ее воспитанной и приятной собеседницы, которая за десять минут до эфира довела до слез молоденькую девочку-администратора. Но все это не важно. Все это осталось за кадром удивительного мира иллюзии, созданного им, Платоном. Это его магия. Вселенная, где Платон царь и бог. Не хватало только длинной седой бороды, но Платон как-то обходился. Он был молодым богом в своей студии.

– У вас все прекрасно, как всегда, – он молитвенно сложил ладони и склонил голову, обращаясь к известной актрисе элегантного возраста, – а тебе, Юля, надо переписать финальную подводку. Ты сказала: «Этим утром». Программа пойдет в два часа дня. Это ошибка.

– Все зависит от того, когда человек встает, – прошипела Юля, подставляя под кисть гримерши лицо, белое, словно посмертная маска.

Платон знал, что под толстым слоем грима у Юли ошметки кожи после пилинга. Но это знал только он. В кадре ничего не было заметно.

Не удостоив Юлю ответом, Платон заглянул за спину оператора посмотреть, как выставлен план, и вышел из студии.

Они с Юлей переспали однажды. После общей тусовки он как джентльмен подвез ее до дома. Она пригласила подняться, он согласился на автопилоте. И что было делать? Не кофе же пить, в конце концов? Юля бы этого не поняла. С некоторых пор общение для всех стало равняться сексу. Встретиться, чтобы обсудить последние новости или поговорить по душам и разойтись, теперь моветон. Платон всего лишь следовал этикету. Юля рассчитывала на большее. Стала названивать, назначать время и место, как будто он ее собака. Тогда Платон достал из рукава главный козырь: он женатый человек с маленьким ребенком на руках. Юля отстала, но теперь шипела на него, как змея. То ли из-за ущемленного самолюбия, то ли от недотраха.

Платон любил женщин. Они открывали вход в портал, который начинался наслаждением, а заканчивался вдохновением. Идеи приходили к нему через нижнюю чакру. Именно там хранился ключ от его успеха. Чтобы творить, Платону нужен был секс. Чтобы заниматься сексом, Платону нужно было вдохновение. Заколдованный круг. Как его четки. Платон любил женщин. Но Оксану он любил больше. Платон влюбился, как только увидел ее. С первой секунды. И с первой секунды знал, что у них будут дети. Все остальное – мелочи жизни, закидоны эго, метания в поисках вдохновения. Все это важно. Все это есть. И есть Оксана, отдельно от всего остального. Утром он просыпался раньше и вглядывался в ее лицо: по-детски припухшие губы, тень от ресниц, волосы, разметавшиеся по подушке, – и умирал. А потом шел налево, чтобы доказать, что вполне может обойтись и без нее.

Платон взял кофе из автомата и сел за свой стол к компьютеру. Решил в перерыве основной работы режиссера федерального канала почитать комментарии под последним выпуском своего шоу в интернете. Он открыл поисковик и замер. На запястье не было четок. Оставил в студии, забыл дома, потерял? Дурной знак.

Послышался стук, и из-за двери высунулась голова его нового ассистента Лики. Это была молоденькая девочка со светлыми волосами с рыжинкой, которая бо́льшую часть рабочего дня торчала в своем телефоне и имела манеру пропадать именно в тот момент, когда она особенно нужна. Лика держала в руках пищащего рыжего котенка с круглыми глазами.

– Смотри, кого я нашла у входа в здание, – просияла она.

Приблизилась решительно и посадила котенка на стол Платона. Куцый хвостик лег на клавиатуру.

– Лика, ты молодец, что постучала… Но, я думаю, не стоит… Какое, ты говоришь, у тебя образование?

– Я решила взять его домой, сегодня поеду к ветеринару сделать все прививки, – выпалила Лика. – Смотри, какой он идиотинка.

Платон посмотрел на Лику, ее руки с обгрызенными ногтями, как у ребенка, и вздохнул. Взял котенка на руки и почесал за ушком.

Лика кровожадно посмотрела на его пальцы.

– Я подумала, может… – она замялась, – ты меня подбросишь до ветеринарки? А потом могли бы заехать ко мне. У меня вино в холодильнике, свечи, кофемашина, капсулы, стиральная машинка. Я укомплектована полностью.

– И стиральная машинка? – Платон наклонился к котенку, пряча улыбку. – А эротическое белье?

Лика шмыгнула носом.

– Есть.

– Какого цвета?

– Никакого. Я вообще без белья, – выпалила она.

– Заманчиво, но нет.

Лика поджала губы и посмотрела на котенка.

– А вы прикольно смотритесь вместе. Нежное на фоне грубого.

Платон улыбнулся.

Согревшись в его ладонях, котенок замурчал. Рыжий несчастный котенок. Платон смотрел невидящим взглядом в монитор, на котором уже открылось окно нового выпуска его шоу, и почувствовал боль под лопаткой.

Платон прочитал комментарии к последнему выпуску, и волосы зашевелились на его голове. Он вернулся к интервью и нашел нужный момент.

– …Это была аллегория. Художественный образ, – говорил театральный режиссер о своем новом фильме.

– И надо быть ментальным инвалидом, чтобы этого не понимать, – соглашался с ним Платон.

Платон нажал на паузу и прочитал комментарий:

«Здравствуйте! Меня зовут Люда. Несколько лет назад попала в аварию, и теперь я человек с ограниченными возможностями. Я очень люблю вашу программу, не пропускаю ни одного выпуска, но больше не буду ее смотреть. Никогда. Из-за неуважения, с которым вы относитесь к особенным людям. Так нельзя. Мы такие же, как остальные. У нас тоже есть чувства, мы не заслужили этого».

Дальше шла серия гневных комментов. Люди сочувствовали Люде и сливали Платона. Взывали к его совести. Пугали Роскомнадзором. Посылали матом. Под его выпусками никогда не было такого горячего обсуждения. Платон попытался оправдаться. Это всего лишь фигура речи. Он имел в виду совсем другое. Извинялся перед Людой – бесполезно. Его не слышали. Переворачивали его слова с ног на голову.

У следующего выпуска его шоу было вдвое меньше просмотров, и они продолжали падать. Ниже плинтуса.

Ведущая Юля, укутанная в пеньюар, сидела перед зеркалом гримерки, освещенной светом лампочек по периметру. Гримерша Наташа проводила по ее личику спонжем. В комнату вошла Лика с пластиковым стаканчиком.

– Юля, ваш кофе.

Лика поставила стаканчик перед Юлей и уселась на стул в дальнем углу, за гладильной доской.

Наташа взяла со стола тени и обратилась к Юле:

– Какое сегодня будет платье?

– Лиловое.

– Платон сказал лиловый не надевать. Он тебя старит.

Юля вспыхнула.

– В смысле?

– Не знаю, – невинно улыбнулась Наташа. – Он режиссер. Да и вообще, ему как мужчине виднее.

– Как мужчине? – Юля картинно рассмеялась, запрокинув голову. – Да у этого Платона у самого… Того!

– Что?

– Кукушка не вылетает!

Глаза Наташи вспыхнули любопытством.

– Откуда знаешь?

– Знаю.

– Подтверждаю, – отозвалась из-за гладильной доски Лика. – Он ко мне под юбку лез. Какое у тебя белье, какой размер груди. Чуть не изнасиловал! А когда я его к себе домой пригласила, отказался. Хотя у меня кофемашина, капсулы, свечи. Я укомплектована полностью.

– Бедный Платон, – вздохнула гримерша. – Я всегда знала, что он плохо кончит.

Харизма, если она у вас есть, – как внутренний орган. Вторая почка. Лишились ее – жить будете, если соблюдать правила: не есть жирного, не пить алкоголь. Жить можно, но хочется удавиться.

За окном летел снег. Снежинки таяли, едва коснувшись грязной земли. Платон стоял у окна в кухне и смотрел вниз. В колодце двора в поисках места для парковки кружила машина. С седьмого этажа она казалась игрушечной. Платону почудилось, что на дне двора он видит серые камни и кратеры потухших вулканов, освещаемые желтыми вспышками. Платон уперся взглядом в дом напротив. Машинально отсчитал два этажа и нашел два серых окна. В них не горел свет. Ему показалось, что где-то кричит петух. Платон поймал в стекле свое отражение: вместо своего лица он увидел череп с пустыми глазницами. В груди заболело. Он уперся в стекло лбом. Бездна манила Платона. Закружилась голова, и он стукнул кулаком в картонную коробку, обмотанную желтой лентой, которую давно следовало выбросить, да все не доходили руки. Взять коробку, открыть дверь, отнести коробку к мусоропроводу, закрыть дверь. Все просто. Невозможно. Тоска…

Оксана с Володей уехала к матери, они поссорились вчера. Платон наговорил каких-то диких вещей. Стало легче, но ненадолго.

На столе, похожем на разворошенную постель, стояла бутылка виски, стаканы, несколько тарелок с нарезкой: сыр, красная рыба, лимон. Виктор, парень с работы, перебирал струны гитары.

– Кто гитару разрядил? Владимир баловался?

Платон смотрел на снег, летящий за стеклом.

– Снег и тот валит, – сказал он. – Надо валить. Уезжать из этого чертового города.

– Отписываются подписчики в интернете. С кем не бывает? Зачем писсимиздить?

– Дело не в этом. Просыпаешься, варишь кофе, едешь на работу. Зачем? Для чего? Все на автопилоте. Делаешь программы. Изо дня в день одни и те же чертовы программы. У нас рутинная работа, ты замечал?

– Ситуацию немного разрядила та девка-эксперт, которая вчера хлопнулась в обморок в прямом эфире, но, в целом, да. Рутинная работа… Главное, только туфли ее мелькнули, и такой грохот. Мне это ночью потом приснилось.

– Мне иногда кажется, что я нахожусь внутри компьютерной игры, смысл которой меня уничтожить. Кто ее разработчик? – задумчиво сказал Платон.

На чемпионате мира по футболу, когда Дзюба готовился пробить пенальти, оператор укрупнился на его лицо. Оно было такое дикое и веселое, как будто Дзюба уже забил. Он пробил и действительно попал. Потому что был на кураже. Был уверен в себе. Знал, что победит.

– Нет куража, – сказал Платон.

Он сел за стол, плеснул виски в стакан и выпил до дна.

– Все началось с того, что я потерял четки.

Дисплей мобильного вспыхнул. Виктору пришло сообщение.

– Мы, твои коллеги, не бросим тебя в творческом кризисе. На канале болтают всякое, – Виктор опустил взгляд, – но я не верю. Поэтому пригласил присоединиться к нашему мальчишнику зачетную курочку.

Через несколько минут в квартиру поднялась рыжая Лика с обгрызенными ногтями. Зачетной курочкой оказалась именно она.

Виктор исчез, как только явилась Лика. Платон так нагрузился виски, что не помнил, как они оказались в спальне, на кровати. За гардинами с черными и белыми масками. Маски деформировались в складках, перетекали друг в друга. Он целовал ее мягкие губы, гладил рыжие волосы. Открыл глаза и отшатнулся. Бездна закружилась перед глазами квадратом колодца двора. В груди заболело. Перед ним сидела Ева.

Платон: Ева, это ты?

Лика: О чем ты?

Платон (путано): Это ты похитила мой кураж, вслед за четками, правда? Ты дарила мне вдохновение. Ты само вдохновение, Ева. Когда я снимал новый выпуск, думал, понравилось бы это Еве? Вставлял вопросы, которые могли бы напомнить тебе о нас. Я работал для тебя.

Лика (испуганно): Я не Ева. Приди в себя.

Платон (переходя на крик): Я хотел тебя. Нам хорошо было в постели. Но я понял, что люблю другую женщину. Я понял это после аварии. Я не пришел к тебе, я последняя тварь. Но это мой выбор!

Лика: Если бы я знала, что ты такой псих, не пилила бы сюда из Бутово. Импотент!

Лика уходит из комнаты.

Платон бросается к окну и распахивает его. Забирается на подоконник, цепляется за гардину. Гардина с черными и белыми масками с треском обрывается.

В спальню, выстуженную ледяным ветром, ворвалась Оксана и бросилась к стоящему на подоконнике мужу. Чутьем волчицы Оксана поняла, Платон уже не здесь. Он принял решение.

Крик разрезал черное небо:

– Ты ни в чем не виноват!

Платон стоял спиной. Балансировал на краю, готовый сделать шаг в бездну. Замер. Посмотрел через плечо. Оксана протянула к нему руки. Мгновение он колебался. Сошел с окна и упал в ее объятия.

Белая птица слетела с подоконника и взмыла в черное небо. О ней не забыли. Ее имя еще помнят. А если о тебе помнят, значит, ты существуешь. Белая птица обрела точку опоры.

В своем блоге Ева написала пост о девушке в синем пальто с кровавым пятном на груди, у которой было все – семья, достаток, зимний сад на последнем этаже элитного дома, но важным оказалось только дерево с ленточками, которые она повязала для любимого. Ева сказала, что познакомилась с этой девушкой в больнице, и она выжила. Люди не любят тех, кто разговаривает с призраками. В ЛС к Еве постучались трое парней. Каждый утверждал, что девушка в синем пальто – его возлюбленная. Правда, у подруги первого парня не было синего пальто. Муж любовницы второго недавно избил его, и он сам лежал в больнице. А возлюбленная третьего наставила ему рога с новым парнем, с которым сейчас отдыхала на Мальдивах. Может, и девушка в синем пальто отдыхает где-нибудь, подставив ласковому солнцу свои прекрасные белые крылья? Среди подписчиков Евы не было брата ее мужа. Такое случается. Но Ева обещала девушке в синем пальто и выполнила обещание. Когда обретешь точку опоры, выполнять обещание намного проще. Ей было жаль, что этот пост не прочитал ее возлюбленный и так и не узнал о дереве, на котором она повязала для него ленточки.

Это было несколько лет назад. Тот Новый год Ева встречала одна. И вот, пересмотрев все программы по телевизору, выпив бутылку шампанского и наплакавшись вволю, она уже собиралась спать, как вдруг раздался звонок в дверь. На пороге стоял Дед Мороз в шубе, с бородой и мешком подарков. Под бородой оказался Платон, который отправил жену с сыном спать и явился к Еве. Жить с любовником по соседству не всегда плохо. Он остался до утра. Они жгли свечи, целовались и говорили, говорили… И не могли наговориться. В небе расцветали диковинные цветы салюта. В жизни Евы было много Новых годов. Веселых, нарядных, необычных, но она до сих пор вспоминала именно тот.

Ева запустила левую руку в сундук с царь-птицами и нашла лицо Оксаны. Уголки губ у него были опущены, как у маски на черно-белых гардинах ее спальни. На этом лице застыло то самое выражение, что было у Оксаны, когда Платон стоял на подоконнике растворенного окна. Ева вздохнула. Ей так хотелось любви. А ведь когда-то Оксана увела у нее Платона. Теперь черед Евы. Это будет справедливо.

Ее разбудило плескавшееся золотой рыбкой в груди предвкушение. Ева встала, вымыла и уложила феном свои золотистые волосы, накрасилась. Она отыскала в холодильнике яйца, сметану, выудила из шкафа упаковку муки, банку с манкой и напекла сырников. Муки Ева сыпанула чуть больше, чем обычно, но сырники все-таки вышли невероятно вкусными и воздушными. Ева выпила кофе и отправилась подышать свежим воздухом.

Она сделала несколько селфи для блога, купила кое-что из продуктов и уже возвращалась домой. В колодце двора гудел ветер. Ева привычно отсчитала глазами семь этажей в доме напротив и нашла три заветных окна. Забавная штука жизнь. Тасует людей, как колоду карт. Двоих, предназначенных друг для друга, раскидало по соседним домам, и они живут совсем рядом, но разными жизнями. Чтобы увидеть, достаточно заглянуть в окно напротив. На расстоянии вытянутой руки, но параллельно. Никак не сойдутся в одну судьбу. Так, может, следует подтасовать колоду судьбы, соединить две растерявшиеся карты, чтобы выиграть? Всего-то и нужно лишь запустить левую руку в волшебный сундук и выудить из него лицо Оксаны, и Платон к ней вернется.

На скамейке возле подъезда чернела фигура, которая отчего-то взволновала Еву. Она подошла ближе. Это был маленький мальчик. Володя, сын Платона и Оксаны. Шапки нет, куртка расстегнута, на школьных брюках пятно от гуаши. Под скамейкой – рюкзак, несоизмеримый с таким маленьким мальчиком.

– Ты что тут делаешь? – выпалила Ева от неожиданности.

Мальчик посмотрел на нее снизу вверх умным взглядом небольших чуть суженных темных глаз. У него были смешные ушки, как у манула. Он и сам напоминал манула, который осторожно крадется между камней.

– Потерял ключ, пришел к другу, но забыл, в какой он квартире, – сказал Володя, настороженно глядя из-под белой челки.

– Пойдем напою тебя чаем, чего зря мерзнуть, – решила Ева.

– Но я вас не знаю, а в гости к незнакомым ходить нельзя, – заметил он.

– Я подруга твоей мамы Оксаны, мы вместе учились в институте. А твоего папу зовут Платон, угадала? Пойдем, а то весь синий уже от холода.

– Конфет вы мне не предлагали, – раздумчиво протянул Володя, – так что…

Они поднялись в квартиру. Ева поставила чайник, полила клубничным вареньем и придвинула поближе к Володе сырники. Он попробовал один.

– Эти сырники точно такие, как делает моя мама! – закричал он. – Значит, вы не врали, вы правда подруги.

– Давай на ты? – предложила Ева.

– Что с твоей ногой?

– Я ее потеряла в автомобильной аварии.

– Жаль, – вздохнул Володя. – Зато можно не ходить на физкультуру. Ненавижу физкультуру. И педикюр в два раза дешевле.

Еве отчего-то стало невероятно весело и тепло рядом с этим незнакомым мальчиком. Крылья сотни светящихся бабочек затрепетали, и она рассмеялась.

– Я, кажется, впервые смеюсь, когда говорю об аварии, – удивилась она. – Вообще, это страшная история.

У него загорелись глаза.

– Я тоже знаю одну страшную историю. Хочешь, расскажу?

Ева поняла, что Володя больше любил рассказывать, чем слушать. Совсем, как Платон.

– За футбольным полем, у красных домов, растет тростник. Мы первооткрыватели тростника. Раньше о нем никто не знал, это мы его нашли. Так вот, там есть место, где собака загрызла ребенка. А еще там жил бездомный. Кирилл находил в тростнике его куртку… В тростнике растет мандрагора, но это тайна.

– Что за мандрагора?

– Ведьмин корень. Говорят, она растет рядом с виселицей, если человек, которого повесили, ни в чем не виноват.

Ева погладила его по светлым волосам. Блондин.

Володя рассказывал, Ева кивала и улыбалась, чувствуя тепло в груди.

– Однажды, я видел Ангела, – сказал Володя. – Он сидел на нашем окне, сложив крылья.

– Наверное, птица, – с безразличием отозвалась Ева. – Чайка. В Москве их пруд пруди.

Он пожал плечами.

Тепло в груди разливалось, и Ева испытала упоительное чувство. Самое прекрасное, что только может испытать человек без лица. Кто-то его увидел.

Когда Володя собрался домой, Ева быстро сказала:

– Приходи ко мне завтра. Я закажу пиццу.

– Маргариту? – обрадовался Володя. – Я приду. Обожаю маргариту.

И он стал приходить каждый день. Ева готовила к приходу Володи обед, они вместе делали уроки, пили чай и болтали обо всем на свете. До появления Володи в ее жизни Ева и не предполагала, что с семилетним ребенком может быть настолько интересно.

– Знаешь, есть такие люди, они называются яжмать, – говорил он. – Яжмать считает, что все вокруг ей обязаны просто потому, что у нее есть ребенок, – уступать очередь в магазине, отдавать свой самокат. Это несправедливо. Кстати, как ты относишься к феминисткам?

Ева пожимала плечами.

– А я с презрением. Они толстые и не бреют подмышки.

– Я бы тоже хотела сбрить свой протез, но не могу, – сказала Ева.

Он задумался, а потом сказал серьезно:

– У тебя очень красивый протез. Может, сделать на нем татуировку?

Володя был рассеянный. Прихватывал чужие и повсюду забывал свои вещи. Ева находила то его машинку или зарядку от телефона на тумбочке у своей кровати, то учебник по окружающему миру в корзине с грязным бельем, который, как выяснилось, принадлежал его однокласснику. Ева качала головой, собирала вещи и прятала улыбку. В ее доме поселился маленький мальчик.

– Мама купила мне в школу дурацкий рюкзак в виде котенка. У моих друзей сумки с футбольными мячами или книгами, а у меня какой-то девчачий, – басил Володя. – Я расстроился. Но, когда моего котенка увидели девочки, они все за мной побежали и визжали, как сумасшедшие. И даже Маша. Теперь мне нравится мой рюкзак. Когда вырасту, я хочу написать книгу о каком-нибудь супергерое. И чтобы девочки за ним бежали. Я люблю Машу. А ты когда-нибудь влюблялась?

– Нет, – сказала Ева.

О Платоне Ева, разумеется, никогда не упоминала. Удивительно, но и Володя ничего не говорил родителям о том, что навещает чужую тетю, пока они на работе, хотя Ева его об этом и не просила.

Смешно признаться, но этот мальчик стал ее единственным другом. Она рассказала Володе о том, как потеряла работу и почти всех подруг. О том, что никому не нужна, и боится остаться одна.

– Ты не останешься одна, ведь у тебя есть я. Я буду твой рыцарь.

Володя гладил Еву по лицу маленькими пальчиками. Ева закрыла глаза. Кроме мамы, никто не касался ее с такой любовью после аварии. Ева вздрогнула и отвела его ручку, хотя это и было невыносимо. В Еве столько боли. Боль пропитала ее искалеченное тело и душу. А что, если эта боль непостижимым образом перейдет на ребенка? Ева суеверно описала в воздухе круг над Володей и сдула с ладошки, как делала ее старенькая бабушка. Тьфу-тьфу три раза, не твоя зараза.

В разрушенном храме, зияющем пустыми глазницами окон, гулял ветер. На месте иконостаса – обломки экрана. Обожженные стены пестрели граффити. В храме больше не росли полевые цветы, на выстуженной и покрытой ледяной коркой земле валялись бумажки, пустые бутылки, пачки от сигарет.

Маб ходила с большим черным пакетом и собирала мусор. На ней было черное пальто, волосы покрыты цветастым платком, часть, по обыкновению, заплетена в косички.

Ева вошла в притвор и замерла в нерешительности. Маб знала, что Ева здесь, но не обращалась к ней, продолжая свою работу.

– Раньше тут жили Ангелы, потом цветы, а теперь – пивные бутылки, – ее голос эхом разнесся по оскверненному храму. – Я забираю одно лицо из сундука.

Обожженные стены давили, словно дверца искореженной машины. Ева почувствовала себя маленькой и ничтожной. Захотелось бежать, но куда? Да и далеко ли убежишь с ее учебным протезом?

– Какое? – прошелестела Ева непослушными губами.

– Лицо Оксаны.

– Нет! Ты не имеешь права! – вскричала Ева.

Ее голос заметался по храму, стукаясь в обожженные стены.

Маб отправила бутылку в мешок, распрямилась, потерла поясницу и взглянула на Еву.

– Таков договор. Я даю тебе весь сундук, но однажды заберу навсегда одно из лиц, которые в нем хранятся.

– Умоляю тебя. Все что угодно, только не это лицо. Только не это лицо!

Ева хотела броситься к Маб, упасть ей в ноги, но не смогла пошевелиться. Как бывает под водой или во сне. Да и разве у нее бы получилось встать на колени? Колено осталось только одно.

– На колени падать ни к чему. Ты свое выстояла. Однако это не дает тебе права калечить чужие жизни. Люди не игрушки.

Ева отвернулась и стукнула кулаком в стену.

– Ненавижу тебя! Ненавижу!

Она плакала.

Когда она обернулась, в храме никого не было. Ни Маб, ни черного мусорного пакета. У самого алтаря серел круг выжженной земли вперемешку с золой. Там жгли костер.