Он сидел на полу, мальчик с необычными родимыми пятнами – на ладонях и левой руке, чуть выше запястья, и прижимал к груди желтого, как солнце, Пикачу, и улыбался. Медный крестик на простой веревочке выбился из-под майки. Хороший мальчик, он не доставлял Аглае Ивановне никаких проблем, только однажды убежал от нее на прогулке. Почему он пришел в этот мир таким? От кого убегал? Куда спешил?
Пришел Гамлет и притулился рядом. Марик трепал кота за оставшееся ухо.
– Киса!
Кот бил хвостом по полу, но терпел. Аглая Ивановна уже собиралась идти на кухню готовить обед, как мальчик потянул ее за халат. Показал пухлой ручкой на книжную полку и захныкал:
– Читать!
– Это тебе еще рано, милый, – рассмеялась Аглая Ивановна. – в другом шкафу есть Чуковский, Барто…
– Читать, – требовал Марик.
Круглое личико скривилось, и из глаз брызнули слезы.
– Ну ладно, – пожала плечами Аглая Ивановна и полезла на книжную полку за «Двумя капитанами».
На потертой желтой обложке отпечатался след стакана. На первой странице – дарственная надпись шариковой ручкой, сделанная Аглаей Ивановной: она подарила эту книгу сыну в тринадцатый день рождения. Это была любимая книга Артема. Он заболел ею. Читал днем, ночью с фонариком под одеялом. Она просила сына сходить в магазин – послушный мальчик выполнял ее просьбу, но потом рассказывал, что у него ломило все тело из-за того, что пришлось оторваться от этой книги. Артем часто перечитывал «Капитанов» и во взрослом возрасте.
Аглая Ивановна достала книжку, и из нее выпала фотография и конверт. В конверте было письмо. Она узнала почерк Артема.
Аглая Ивановна отдала книжку Марику и с замирающим сердцем отправилась за очками, чтобы изучить свою находку.
С фото улыбалась девушка, симпатичная, светловолосая и не знакомая Аглае Ивановне. Она развернула письмо – двойной листок, вырванный из школьной тетради – и прочитала:
«Элина!
Если ты читаешь это письмо, значит, я опять струсил и так и не решился поговорить с тобой. Извини за то, что не в электронном виде. Я старомоден, не признаю все эти контрл-альт-делит в общении с красавицами. Не то чтобы их было слишком много, но, думаю, глядя на меня, ты и сама это прекрасно понимаешь.
Люблю письма, нацарапанные дрожащей рукой на листе бумаги, в них есть жизнь. Их можно сжечь, можно хранить или даже оставить внукам. В конце концов, заворачивать пирожки, если ты не найдешь им другого применения.
Вчера у меня был выходной. Я проснулся утром, представил себе этот долгий день без тебя, оделся и приехал к твоему дому. Думаю, что не слишком тебя шокирую. За такой девушкой всегда должна ходить как минимум парочка шпиков.
Я следил за тобой, наблюдал, как ты потопталась вокруг очереди к Пушкинскому, стремясь прорваться на выставку прерафаэлитов, потом ушла. Посидела с подругой в кафе. Ты что-то рассказывала, размахивала руками, смеялась. А я смотрел на тебя через стекло и думал: „На свете существует человек, который может осветить мою жизнь одним своим появлением и изменить ее полностью“. Я понимаю, что твоя жизнь уже устроена. Да и вообще, на кой тебе сдался такой неудачник?
Я люблю тебя. Каждой клеточкой своего существа.
Если тебе неприятно, не отвечай. Мы просто сделаем вид, что ничего не было, и я снова буду твоей тенью.
Артем.
P. S.: Боже, я надеюсь, ты смогла разобрать мой почерк. Если нет, это просто катастрофа. Лучше бы я набрался смелости и поговорил с тобой. Или использовал контрл-альт-делит))».
Аглая Ивановна сняла очки и потерла переносицу. Кто такая эта Элина, и когда Артем написал ей письмо? Она повертела конверт в руках. На нем был написан адрес.
Она стояла на сцене в эффектном перьевом платье, которое облегало ее роскошное тело, черные волосы разметались по плечам, из-за уха выползала тоненькая косичка. Моргана держала микрофон, как Пиковая дама – белый цветок на одной из потертых старинных карт, которые она так любила. Латиноамериканский мотивчик «Рио Риты» окутывал привокзальный ресторан. За столиками сидели люди – отдыхали, веселились, смеялись, жевали люля и котлеты по-киевски – словно на сцене и не было Морганы. Под потолком вертелся зеркальный диско-шар, от чего по ее прекрасному лицу и по стенам ресторанчика бежали звезды и целые созвездия. Орион. Или Андромеда. Семен сделал глоток из чашечки – кофе по-восточному оказался крепким и довольно горячим. Глаза обожгли слезы. Звезды плыли по стенам, люди отдыхали, смеялись и жевали люля, котлеты по-киевски и не замечали, что на сцене богиня.
Всего, что он имел в этой жизни, Семен добился сам. Сам поступил в Горный институт. Не МГУ, конечно, но и не кулинарный техникум. После института сам прошел собеседование, ответил на все каверзные вопросы – а теперь продай мне эту ручку – и попал в отдел продаж крупной компании. Сейчас он дослужился до начальника отдела и теперь уже сам проводил собеседования. Издевался над новобранцами, придумывая идиотские вопросы. С женой Кристиной они познакомились на вечеринке. Африканской страсти у них никогда не было, но она всегда была ему другом и поддержкой во всех испытаниях. Главным испытанием их жизни, конечно, был Марик.
Когда он родился восьмимесячным, жена рыдала целыми днями, даже молоко пропало. Врачи ее накрутили, и Кристина сказала, что хочет оставить ребенка в роддоме. Семен не знал, чего хочет. В те адские дни он все вспоминал поездку в Турцию с компанией друзей, когда Кристины, а тем более этого ребенка, еще и в помине не было. Он жарился на солнце, пил виски и крутил курортный роман с блондинкой из Саратова. Семен не хотел ничего решать, он хотел в Турцию. В конце концов, он понял, что Кристина права. От ребенка надо отказываться. У них будут еще дети, первый блин комом. Мать Семена сказала: «Я предателей не растила. Отдашь сына в детдом – забудь о том, что у тебя есть мать». Ребенка оставили, а мать вильнула хвостом и уехала в Сочи к мужу. Основной удар пришелся на них с Кристиной.
Семен никогда не думал, как тяжело растить особенного ребенка в нашей стране. Медики – циничное племя, особенно старшего поколения. Эти их «он больше года не проживет», «ребенок-инвалид», «таких изолировать надо» или еще чего хуже. Косые взгляды на улицах, в театрах, на детских площадках. Он постоянно на работе, а вот Кристине приходилось несладко. Она плакала: все, не могу больше! Семен все понимал, и иногда отпускал жену погулять с подружками, развеяться. А она отпускала его. И вот однажды в баре он встретил Моргану.
Моргана была певицей. Пела в караоке. Моргана вспыхивала то синим, то желтым светом, пела заезженную до дыр эстрадную песенку, покачиваясь в такт в круге крошечной сцены. Впрочем, это была даже и не сцена вовсе. Так, одна ступенька над уровнем моря. Песенка эта Семену никогда не нравилась, когда попадал на нее в машине, сразу переключался на другую волну. А тут он заслушался, в душе вспыхнуло красочное воспоминание. Он бежит из школы домой, солнце слепит глаза, а впереди еще три дня майских выходных. Он будет гулять с ребятами во дворе, кататься на велике, пойдет на рыбалку с отцом. Три дня выходных лежали перед ним на тарелке, как спелое яблоко, сочное и почти целое, отъеден только крошечный кусочек. Семен не отличался сентиментальностью, просто у Морганы был весенний голос. Семен сказал об этом Моргане, и они начали встречаться.
Ступенька над уровнем моря Моргану не устраивала. Она нашла работу певицей в привокзальном ресторане, но и это было не то. Моргана мечтала найти продюсера и выйти на большую сцену. Ради своей мечты Моргана была готова на все. «Даже если надо переступить через себя, я переступлю», – с пафосом заявляла она. Кто ищет, тот всегда найдет. Моргана нашла продюсера. Через себя переступила, но далеко не ушла. Лежала потом на кровати носом к стенке и рыдала. Семен приносил ей чай. А что еще он мог? Не то что денег на собственный альбом, даже руку и сердце Семен не мог предложить любимой. На его руках висела семья. На левой Марик, а на правой Кристина.
Когда Семен рассказал Моргане про Марика, она не поверила.
– Ребенок с проблемами – это апогей мужского вранья, круче только слепая жена. Неужели ты считаешь меня такой дурой?
Тогда Семен приехал к Моргане с Мариком. Моргана долго с ним возилась, гладила, раскладывала свои карты и потом заявила, что встречала Марика в прошлой жизни. Семен смеялся, смотрел на Моргану с его ребенком на руках, и его душа покрывалась мурашками.
На днях Кристина преподнесла Семену настоящий сюрприз. Жена сказала, что вот уже полгода крутит роман с коллегой. А сейчас коллега уезжает по контракту на два года работать в Италию и зовет Кристину с собой. Кристина уже не в том возрасте, чтобы ломаться, а уж тем более отказываться от столь щедрого предложения. Марика Кристина оставляет Семену, потому что коллега звал ее в Италию одну. Без Марика.
После ресторана они поехали к нему. Семен занимался любовью с Морганой. У нее была талия, которую он мог обхватить двумя руками и соприкоснуться большими и указательными пальцами. Мог сжать руки до конца, чтобы выпустить ей кишки. Мог, но ласкал ее бережно, едва касаясь кончиками пальцев. В этом Семен находил особое удовольствие. Моргана тихонько стонала и извивалась, как кошка. Семену казалось, что у него между ног ночное небо, по которому чертят кометы, мигают огоньками самолеты. Проплывают звезды и целые созвездия. Орион или Андромеда.
– Выходи за меня, – сказал Семен, когда все закончилось.
– А где кольцо, где преклоненное колено? – Моргана шутливо надула губки. – Неужели я этого не заслуживаю?
– Я хотел бы сейчас подскочить и сделать что-то оригинальное. Скрутить кольцо из конфетного фантика, соорудить плащ из простыни, упасть перед тобой на колени. Очень хотел бы, но я вообще не могу встать. Мне кажется, это лучший комплимент.
Моргана счастливо рассмеялась.
– Я люблю тебя, – сказал Семен.
– Я тоже, – просто ответила она, – я согласна.
Семен попытался притянуть ее к себе, но Моргана отстранилась, высунула стройную ножку из-под одеяла и потянула носок.
– Я думаю о Марике. Он чудесный мальчик. Я очень люблю его, ты знаешь, но не смогу проводить с ним столько времени, сколько твоя жена.
– И что ты предлагаешь?
– Отправь его в Сочи, к матери. Там море, климат, полезно для здоровья. А мы будем навещать его, брать в отпуск и иногда на выходные. Ты постоянно на работе, приползаешь в ночи без задних ног. Ты и так его почти не видишь, и даже не заметишь, что что-то изменилось.
Семен не мог прожить без Марика и дня. Уходя на работу, держал сына на коленях, мечтая спрятать под пальто и контрабандой пронести в офис. По дороге домой обязательно покупал что-нибудь сладенькое, конфет или булочку. Педиатр категорически запрещала: у Марика был лишний вес, – но Семену так хотелось его побаловать! Ночью Семен приходил к кровати сына и слушал его дыхание. В этом ребенке была его душа. Нельзя жить без души, это же не смерть Кощея в яйце.
Моргана поцеловала Семена в шею, и по спине побежали мурашки, крупные, как звезды.
– Ты не должен решать сейчас. Подумай. И поймешь, что я права.
Он почувствовал ее мягкие губы на своих и подумал о ночном небе. И о том, что в его руках была богиня. Семен никогда не испытывал такого раньше, и что-то подсказывало ему, что больше никогда не испытает. Семен закрыл глаза и полетел в лишающую рассудка и наполняющую блаженной слабостью бездну чашечки кофе.
На другой день после работы он долго бродил по ночным улицам. Огни пролетающих машин, огни фонарей, огни реклам, манящие, как звезды. «Eat. Sleep. Style. Repeat» – неоновая надпись на витрине салона красоты. За ярко освещенной витриной люди смеются, делают модные стрижки, руки мастеров с ножницами порхают над головами, как птицы. Семен любил смотреть в горящие светом окна с ночной улицы. Подглядывать в чужие окна, словно смотреть фильм чужой жизни в окне на мониторе своего ноутбука. Казалось, жизнь за чужими окнами ярче, интереснее. Уж точно, легче. Семен поднял воротник пальто и пошел вниз по улице.
Медицинская академия на другой стороне, стоянка электросамокатов. В ночном небе промелькнул огонек самолета, и показалось, что чернота над головой кишит сущностями, летающими, словно драконы. Душа под пальто покрывалась льдом. И вдруг в черном небе он увидел Белую птицу. Невероятного размера, слишком большая для чайки, она соскользнула с подоконника и кружила над его головой. Повинуясь неведомому инстинкту, Семен побежал за ней. Что это за птица? Слишком крупная для чайки и такая белоснежная? Семен бежал вдоль по улице, вдруг птица взмыла ввысь и исчезла в черном небе. Он огляделся по сторонам. За деревьями блеснуло полукруглое окошко часовни. Семен сам не понял, как прошел по кладбищенской дорожке мимо старинных памятников, похожих на каменные дома – для кого те дома? Живут в них души или давно переселились куда-то? – и очутился, словно внутри желтого ночного фонаря, в тепле оплывающей свечами акварельной часовни. Он остановился у входа, глядя на икону Богородицы, черты которой напомнили ему Моргану. К раке с мощами святой тянулся тоненький ручеек прихожан – часовня вот-вот должна была закрыться.
Над ракой висела вышитая крестом икона за стеклом. Пестрое одеяние, белый платок, доброе мудрое лицо в морщинках. Святая выглядела как человек, который точно знает ответы на все вопросы. Даже на самые каверзные. В стекле, закрывавшем икону, отражались свечи, и казалось, это и не икона вовсе, а большое пылающее солнце. Расплавленный воск стек по свече. Слеза стекла по небритой щеке Семена. Марик любил бывать в этой часовне, садился на скамеечке, смотрел в лицо святой и улыбался. Семен все стоял, словно ждал чего-то, вслушиваясь в гулкую тишину пустеющего храма, на дне которой шевелился шепот прихожан. За окном послышался крик петуха.
«И вспомнил Петр слово, сказанное ему Иисусом: прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня. И вышед вон плакал горько», – услышал Семен внутри своей головы так отчетливо, что вздрогнул всем телом.
Семен потер лоб, озираясь по сторонам, и наткнулся взглядом на стоящего неподалеку человека с веселыми черными глазами, в овчинном тулупе, на плече которого сидела дикая птица. Сокол или орел? Семен попятился назад и уперся спиной в стену, расписанную фресками. «На улице март месяц, почему он… с соколом?» – пронеслось в голове.
– Так он, это, у меня как навигатор, – сказал человек в тулупе и виновато развел руками.
Диким взглядом Семен посмотрел на сокола, потом на женщин в платках, толпящихся возле мощей. Мимо прошла служительница в фартуке, окинула придирчивым взглядом черноглазого человека в тулупе с соколом на плече.
– Шапку снимите. Мужчинам в шапке в храме нельзя, сколько повторять? – строго сказала она.
– Я говорю, сокол – птица зоркая, я бы без него и дорогу сюда не нашел, – заметил человек в тулупе, когда служительница прошествовала мимо. – Без сокола в наше время нельзя, с пути легко сбиться. Свернешь с дороги и замерзнешь насмерть, – он возвысил голос. – Я говорю, образок вам нужен?
Он сунул картонную иконку в руку остолбеневшего Семена и быстро пошел к выходу.
Вечером Семен пришел к Аглае Ивановне за Мариком. Она рассказывала, как они провели день. Марик порвал куртку, и надо купить заплатку в виде картинки. Аглая Ивановна зашьет, и куртка будет еще лучше.
– Аглая Ивановна, у вас есть водка? – спросил Семен.
Она налила ему стопку и сказала, что больше нет. Порезала сыр, достала из холодильника банку с солеными огурчиками. Марику налила чаю, положила перед ним пряник и тоже объявила, что больше у нее нет.
Семен опрокинул стопку, и по телу разлилось приятное тепло. Он смотрел на бабушку, хлопотавшую у стола, которая не могла понять его проблем. На Марика, который жевал пряник, прикрыв глаза от удовольствия. И на черное небо за окном. А в небе чертили кометы, мигали огоньки ночных самолетов и горели звезды, созвездиями раскинувшиеся в бездонной выси.
– До понедельника? – спросила Аглая Ивановна, когда они с Мариком уже стояли в дверях. – Все без изменений?
– Аглая Ивановна, тут такое дело… – начал Семен и осекся.
В кармане пальто он нащупал картонку. Это была иконка, с которой смотрела бабушка в пестром платье и белом платке. С добрым мудрым лицом. Она точно знала ответы на все вопросы, даже самые каверзные.
– Все без изменений, – ответил Семен.
Взял пухлую ручку Марика в свою и крепко сжал. Веснушки на носу у Марика тоже похожи на звезды. Чем не Орион? Или Андромеда. Тень от крыла большой птицы закрыла окно кухни, а быть может, это была и не птица вовсе, а дирижабль, которым управлял веселый черноглазый человек в тулупе с соколом на плече, что помогает не сбиться с пути.
В свой выходной Аглая Ивановна надела болоньевое пальто и мохеровый берет, положила в карман валидол, завязала в платочек на узелок серьги с изумрудами и отправилась по адресу, написанному на конверте, найденном Мариком в книге.
Это был богатый дом в Проточном переулке. Аглая Ивановна топталась перед закрытой дверью подъезда, как вдруг дверь распахнулась, и молодая женщина выкатила на улицу коляску. Аглая Ивановна придержала дверь, пропуская ее, и просочилась внутрь. Она поднялась на лифте на нужный этаж и позвонила в квартиру.
Дверь ей открыла грузная дама с короткой стрижкой, землистого цвета лицом и какими-то колючими глазами. Или Аглае Ивановне так только показалось из-за смущения? Эта дама не была похожа на худенькую блондинку с фото от слова совсем.
– Могу я видеть Элину…? – робко спросила Аглая Ивановна.
– Это я.
Аглая Ивановна откашлялась.
– Я мать Артема Соколова.
Лицо Элины осталось непроницаемым.
– Не припомню никого с таким именем.
Перебирая пальцами, Аглая Ивановна запустила руку в карман в поисках валидола и отступила к двери.
– И… как он жив-здоров? – быстро спросила Элина.
– Он умер восемь лет назад.
Они сидели за столом в стильной гостиной-студии. Аглая Ивановна пила кофе, а Элина курила одну сигарету за другой. На платочке перед ней лежали серьги с изумрудами и письмо Артема.
– Эти серьги мне подарил муж на пятилетие свадьбы, – сказала Элина. – Он был ювелиром, коллекционировал антиквариат. Эти серьги из Нарышкинского гарнитура. К ним есть еще и кольцо… Я была девчонка из рабочего поселка в Подмосковье. Моя мама стирала пакеты и сушила, прилепив к кафельной плитке над раковиной. А тут такой кавалер, солидный, с безупречными манерами, всегда при галстуке. Старше почти в два раза, зато модные рестораны, вечеринки и шопинг в Милане. Первый раз он поднял на меня руку через полгода после свадьбы. Приревновал к общему знакомому. Потом это повторилось, еще и еще. Я пожаловалась маме, а она говорит: «Терпи, это твой муж. Он теперь твоя семья. Семейная жизнь легкой не бывает». Говорит и костюм фирменный на себе поправляет, который зять подарил. А я сижу перед ней с двумя фингалами под глазами и думаю: что ж ты за тварь такая, я же твой ребенок.
Элина затушила сигарету в блюдце и взялась за другую.
– Но я терпела… Наврала мужу, что потеряла Нарышкинские серьги, а сама спрятала их в маминой квартире. Муж на удивление легко поверил. Да ему тогда и в голову не приходило, что я могу от него куда-то деться, – она улыбнулась. – Артем работал у нас водителем. Возил в основном меня. Он так и не отважился признаться мне в любви, я сама вывела его на разговор. Мне с ним было невероятно интересно. Вы знаете, я раньше никогда не думала, что можно любить мужчину не за цацки и дорогие шмотки. Просто за то, что он есть. Я писала небольшие рассказы, никому не показывала. Мне казалось, надо мной будут смеяться. А вот ему открылась. Артему очень понравилось, он заставлял меня писать еще и еще, любил сам смотреть, как я пишу. Уговорил отправить один рассказ в женский журнал, и его там опубликовали. Артем говорил, у меня талант. Я не верила, конечно. Всего лишь небольшие истории о любви, так каждый смог бы. Но я взглянула на себя его глазами, понимаете? Мама меня никогда не хвалила, муж говорил «да кому ты нужна, тебе почти тридцать лет». А тут я впервые в жизни поверила, что я не просто красивая кукла, а способна на что-то настоящее. – По щекам Элины текли слезы. – Я решила уйти от мужа к Артему, затеряться в огромном городе. Я дала ему эти серьги, чтобы он отнес их в ломбард. Денег должно было хватить, чтобы снять, а может, даже купить квартиру и жить первое время. В тот день Артем должен был заложить серьги и прийти на встречу со мной у Центрального телеграфа. Я стояла и ждала его. Конец октября, а я в туфельках, замерзла. Но не уходила. Стояла до самого вечера… Муж узнал о нашем романе. Ему стукнула домработница, которая видела нас вместе. Избил меня до полусмерти, три дня держал без еды и не выпускал из комнаты. Но дело даже не в этом… В тот день, когда Артем не пришел на встречу к Центральному телеграфу, во мне что-то сломалось. Я потеряла веру в людей, понимаете? Да и в себя тоже. Та тоненькая девочка, которая писала рассказы и дрожала на осеннем ветру в легких туфельках, умерла вместе с Артемом.
– А муж? – спросила Аглая Ивановна, утирая слезы.
– Катался на лыжах и свернул себе шею, – сказала Элина, смакуя каждое слово. – Спустя три года после той истории.
Она провела рукой по своим коротко остриженным волосам.
– А я приняла дела. Многие уговаривали меня продать его бизнес, но я сама встала во главе ювелирных салонов и могу с гордостью сказать, что преуспела.
Элина взяла со стола письмо Артема и погладила кончиками пальцев, как живое существо.
– Спасибо вам. Вы даже не представляете, что сегодня для меня сделали, – сказала Элина и поцеловала ей руку.
С заставки старенького телефона Аглаи Ивановны смотрел маленький мальчик с рыжими волосами и веснушками на вздернутом носу. Солнечный мальчик. Безотчетным движением Элина качнулась к телефону, экран погас, и на черном треснувшем дисплее она увидела отражение своего лица, словно в осколках разбитой жизни.
Поздним вечером Аглая Ивановна уселась в заказанное Элиной такси и подумала, что событий этого дня ей хватит до конца ее дней.
А на следующий день снова был ее законный выходной. Аглая Ивановна спустилась на лавочку, посидеть с женщинами.
У инициативной группы первого подъезда за эти годы случились разные события. Дуся ушла на пенсию. Анна Петровна завела кота. Дарья Тихоновна пережила ковид. Ее шестидесятилетняя невестка умерла, и ее похоронили в пакете, как мусор. А почти девяностолетняя Дарья Тихоновна выкарабкалась, выписалась из больницы. И про нее даже написали в новостях.
В подъезд попыталась незаметно прошмыгнуть Ева, но ей это не удалось.
– Евочка! – обрадовалась Аглая Ивановна. – Да какая ты хорошенькая! Замуж не вышла?
– Ты вроде хромать меньше стала, – вторила ей Дуся. – Точно, Ев.
Дарья Тихоновна покачала головой.
– Мужа тебе надо, вообще на крыльях полетишь.
Ева кивала и улыбалась доброжелательно и снисходительно. Бабушки! Главные друзья детства, теплые и уютные, пекут блинчики, которые так и таят во рту. Из обрезков ситца делают жилетки для пупсиков: пестрые квадраты с двумя дырками для кукольных ручек. Проходит время, вчерашние девочки вырастают, погружаются в собственные проблемы, а они все пристают со своими дурацкими расспросами, неуместными советами и слишком калорийными блинчиками. Бабушки сидят на своих лавочках. Чего от них ожидать? На что они годятся?
Из раскрытого окна доносились птичьи голоса, смех с улицы, и ей казалось, что в морозном воздухе звенит Весна. Элина сидела за столом у компьютера и писала рассказ. Рядом лежали серьги с изумрудами. Старинные и изящные. Совершенные, как короны. Потерянные, как вера в любовь, и вновь обретенные.
Он спал в маленькой спаленке, освещенной светом ночника. Солнечный мальчик Марик. На ладошках – родимые пятна, и еще одно на левой руке, чуть выше запястья. Тень от длинных ресниц падала на пухлые щеки, покрытые веснушками. Ресницы вздрагивали во сне. Что ему снилось? Пустыня Ада, этажи Восьмиэтажки, отсчитываемые рефреном – я должен вернуться. На тумбочке у кровати в свете ночника – все его богатства: перо Белой птицы, медный крестик на веревочке, зеркало в простой грубоватой оправе да витой ключ с головкой в виде короны.
Маб провела тонкой морщинистой рукой по рыжим волосам.
– Бедный мальчик. Счастливый мальчик.
Она взяла с тумбочки зеркало, заглянула в него и увидела полки с книгами до самого потолка, дубовый стол рабочего кабинета, за которым сидел солидный человек в элегантном костюме, с аккуратной бородкой клинышком и проседью в волосах.
Он услышал звонок в прихожей. Пока помощница открывала двери и провожала гостью в кабинет, Николай Иванович волновался, как студент, но вот она вошла, и ему едва удалось удержать лицо. Галя, та самая светловолосая, тонкая и звенящая, как музыка в ее патефоне. Галя, в которую были влюблены все мужчины их коммуналки, кто тайно, а кто явно, даже порядочный семьянин Смирнов грешил этим, награждаемый гневными взглядами дражайшей супруги. Сутулая фигура в бесформенном длинном платье, пучок из серых, каких-то блеклых волос, и лицо… Нет, это не ее лицо. Он тоже наверняка сильно изменился за эти двадцать лет, но…
Галя подошла к его столу, даже походка изменилась, Николаю показалось, что она хромает.
– Здравствуй, Коля. Какой ты стал… Вы.
Неловкая улыбка. Николай поднялся ей на встречу, поцеловал руку.
– Брось.
– Известный врач. Гомеопат, к которому стремится на прием вся Москва. А помнишь, хотел податься за Полярный круг? Полететь на дирижабле? А коммуналку нашу помнишь? А теперь собственная квартира, рабочий кабинет, принимаешь на дому.
– Сколько воды утекло с тех пор.
Он усадил Галю в кресло.
Она говорила о муже, Павле: он тяжело болен, показывала выписки, медицинские документы. Просила помощи.
Николай потер виски.
– Я не буду его лечить.
– Почему? – Галя смотрела снизу вверх, как на Господа Бога.
– Гомеопатия – это модно, но она отнюдь не всесильна. У твоего мужа рак, последняя стадия, – Он развел руками и посмотрел за окно, за которым цвела сирень.
На первом этаже дома напротив была почта.
Он закрыл папку.
– Галенька, не обессудь.
Она тихонько плакала, утирая глаза платком. Из двери здания почты за окном вышел человек в элегантном костюме и остановился возле пешеходного перехода.
– А помнишь Ленского? – вдруг спросил Николай Иванович.
Галя вздрогнула и затихла.
– Он умер от воспаления легких в ссылке. В Богом забытом поселке на Ангаре. Хороший был преподаватель, возможно, лучший в Москве. Жаль… Ведь это Пашка написал на него донос. С подачи твоего покорного слуги, – Николай Иванович горько улыбнулся. – Для предательства надо совсем чуть-чуть. Сказать лишнего. Или не сказать. Не заметить, смолчать. Я был молодой, идейный. Боялся вылететь из Академии. А то и чего похуже. Время было страшное. Но знаешь, если бы такое случилось снова, я бы пошел до конца, уехал бы в ссылку. Там тоже люди живут, и врачи нужны, даже больше, чем где бы то ни было. Уехал бы куда угодно. Да хоть бы сам черт закинул меня к себе на рога – я не предал бы больше.
Дверь приоткрылась, и в кабинет вошла бабушка в пестром платье и белом платке, с корзинкой в руках. Гале показалась она смутно знакомой.
– А теперь прошу простить, следующий клиент… Но ты, Галя, не отчаивайся. Чудеса случаются и в наше время. Теперь я это понимаю. Главное – верить.
Маб протерла зеркало подолом платья и сунула в корзинку. Она посмотрела на спящего мальчика. Даже во сне он улыбался. Ему снилась Белая птица, под прекрасным сильным крылом которой проплывали кратеры далекой планеты, сверху похожей на лоскутное одеяло.
– Бедный мальчик. Счастливый мальчик, ты дошел до самого конца. Ты хотел вернуться, и ты вернулся. В тот же город, на ту же улицу, в тот же дом. Вернулся, но другим. И даже сейчас не жалеешь об этом. Ты никого не предал, и никто отныне не предаст тебя.
Она взяла с тумбочки витой ключ с головкой в виде короны, ключ, который мальчик прихватил из Ада, ключ от этажа никому не нужных детей, и выбросила в окно.
– У тебя впереди целая жизнь, жизнь идет вперед. У тебя будут возможности получить от нее больше, будут ключи от многих дверей. Тебе еще предстоит узнать, что такое верное средство, и что такое чудо. И сделать свой выбор.
Она поцеловала его в лоб.
– Я должна передать зеркало новому владельцу.