На следующий день Володя не пришел, хотя они с Евой и договаривались. Прошло три дня, потом неделя, но он так и не появился. Ева обнаружила забытый им кубик-головоломку на диванчике, где раньше спала мама.
Фонарь внизу изливался тревожным белым светом в окно, рисуя на темной стене несколько световых квадратов. Ветка, трепетавшая на ветру, то опускалась на фонарь, то взлетала вверх. Световые окошки на стене смещались, смазывались, и, казалось, что по комнате мечется огромная черная птица. Ева лежала без сна на горячей подушке и продумывала план мести. Мысли лихорадочно метались. Снова взять лицо Платона? Елены Прекрасной? Или… лицо Володи?
В двух окнах седьмого этажа в доме напротив не горел свет. За окном кухни, под красным абажуром, были Оксана и Володя. Оксана сидела, опустив плечи. На скуле чернел синяк, левая рука выше локтя заклеена пластырем. Несмотря на все это, Оксана выглядела как мученица на иконе. Прекрасные, словно подсвеченные снизу невидимой рампой, волосы, спокойное умиротворение на печальном лице. Белая птица – а ведь это именно она наблюдала за происходящим из темноты за окном – подумала: «А не забрала ли Оксана вместе с собственным и частицу лица Евы?»
Володя стоял возле Оксаны и гладил ее по голове.
– Мамочка, почему ты такая грустная? Кто тебя обидел?
– Голова болит, – чуть слышно отозвалась Оксана.
Володя осторожно коснулся ее плеча.
– Откуда это? Это он? Мамочка, прости меня. Прости, что грубил тебе. Я так больше не буду, – его голосок задрожал. – Я теперь всегда буду с тобой.
По щекам катились слезы.
– Я буду защищать тебя от него. Я буду твой рыцарь. Ты только прости его. Он случайно, он хороший.
Они обнялись. Сцепились, как уцелевшие после кораблекрушения.
На следующий день Ева услышала разговор бабушек на лавочке у подъезда:
– Активиста-то нашего снова забрали в психушку. Бесновался, выброситься из окна возжелал. Антихрист, – говорила бабушка, сидевшая на скамейке с помойным ведром в ногах.
– Жена его бросит, точно вам говорю, – вторила ей Аглая Ивановна.
Ева слышала, что с тех пор, как Кристина выскочила замуж и укатила в Италию, Аглая Ивановна присматривает за Мариком.
– Евочка, это ты? – запричитала бабушка с помойным ведром, как плакальщица на похоронах. – Бедная, бедная! Да ты садись, посиди. Устала, небось.
Она указала жилистой рукой на скамейку. Ева оглядела бабушек, немощных, стареньких, в стоптанных сапогах, и посмотрела на вакантное место в их компании. Она собрала последние силы, чтобы скорее проскользнуть мимо местного трибунала, и замерла на месте. От входа в подъезд ковылял царь помойки, бродячий кот Варфоломей. Только в нем теперь было мало царственного. Варфоломей хромал, поджав под себя одну из четырех лап. Вид имел потрепанный, на левом боку выдран клок. И глаз у него остался только один, правый.
– Соседский спаниель отделал, – ответила Аглая Ивановна на изумленный взгляд Евы. – Они с ним давние приятели.
Канатная дорога – дьявольское изобретение Харона, как прозвала ее Ева, – раскинула свои летающие лодки над заледеневшей Москвой-рекой. С неба сыпались крупные хлопья снега и кружили над набережной. Белая птица уселась на одну из кабинок и каталась. Мимо шестеренок механизма, через катушку пропускающего провод, перекинутый через реку, с одного берега на другой, а потом обратно. Кабинки шли по кругу. И жизнь делает круг. Река переходит в облако, облако изливается дождем в реку. А после дождя перекидывается с берега на берег радуга. Паромщик перевозит с одного берега на другой странствующие души. Белая птица почувствовала позади себя какое-то движение, словно мимо промелькнула тень. Она повернула голову на двести семьдесят градусов, как сова. На крыше кабинки, по соседству, свесив вниз ноги в лаковых ботинках, сидел человек лет шестидесяти. Черноволосый, черноглазый, в кожаной куртке.
– Ты кто? – спросила Белая птица.
– Человек. Вернее, его тень, – ответил черноволосый.
– Если ты умер, почему в мире живых?
– При жизни я работал таксистом. И после смерти не могу перестать кататься туда-сюда. Дурацкая привычка. А ты?
– Застряла между небом и землей на одной ноге. И не люблю слушать чужие истории.
Таксист смотрел на башни Москвы-Сити на другом берегу, покрытые густой снежной дымкой.
– В словах заключена большая сила, – наконец вымолвил он. – Слова могут стать мостиком, по которому ты переберешься туда или обратно. В мир живых или мертвых. Слово воскрешает. Оно у Бога.
Не удостоив его ответом, Белая птица взмыла ввысь и перелетела на следующую кабинку. Хотя птицы и не слишком любят летать в снежную погоду.
– Если человек чего-то до смерти не хочет, именно это с ним, в конце концов, и случается, – сказал таксист, который снова очутился рядом с Белой птицей. – Я, например, всю жизнь боялся стать простым таксистом. Но жизнь так сложилась, что в пятьдесят лет я лишился работы из-за ковида. Стал искать по интернету, везде берут, но как только речь заходит о возрасте – простите, извините. Пятьдесят лет – все, вышел в тираж, не нужен человек. И вот, в очередной раз звонит девушка по моему объявлению, расспрашивает. Все ее устраивает. Говорю, девушка, если вы сейчас спросите меня о возрасте, я вас очень больно пошлю. Она говорит, нет, вы знаете, ваш возраст как раз нам очень подходит. Я приехал в назначенное место на собственной «киа», а там уже стоит «ягуар». Приглашают меня в него. Начальник выспрашивает и ходит кругами, темнит. Что такое? Но потом, говорит, ночная работа. Тут я и сам понял – развозить проституток. Делать нечего, согласился. Все одно – крутить баранку, да и платили они очень хорошо. Девочки все спрашивали меня, мол, ты нас осуждаешь? Это для них было важно. Нет, говорю, кто я такой, чтобы вас осуждать? Возил их за сигаретами, перекусить между клиентами, хотя, в общем-то, не должен был. Молоденькие все, восемнадцать-двадцать лет. Приезжие, но были и москвички. Как Полина. Она как раз постарше была, но такая умница! Трудоголик. На фирме ее уважали. Работал я с семи вечера и до семи утра, развозил девочек по заказам, а потом на боковую – спать. Однажды пропали деньги. Большая сумма, семьдесят пять тысяч. Главный разошелся: это что за фокусы? У нас приличная контора. Велел обыскать девочку. Ну, я человек подневольный, сумочку у нее забрал. Все обсмотрел – нет, а она спрятала их в самый маленький карманчик. Спрашиваю, Маша, как так? Она говорит, это не я, он сам мне подарил. Может и так, подарил да забыл по пьяному делу. Или пожалел, что отдал. А девочке этой, Маше, восемнадцать лет. Маленькая дочка и мать-инвалид на руках. Обе, значит, на колясках. Как она справлялась, не понимаю. В общем, я сделал вид, что не заметил этого ее кармашка, и сказал главному, что денег не нашел. С работы меня выгнали и не заплатили. Пришлось устроиться в такси.
Белая птица сидела, нахохлившись, и следила за заледеневшей рекой внизу.
– Я прожил достойную жизнь. Не крал, не убивал, вырастил троих сыновей. Удивительно, но важно там, – он поднял указательный палец, в небо, с которого летели крупные хлопья белого снега, – оказалось именно это. Для себя я понял: главное, не идти против совести, и все как-нибудь разрулится.
– Удивительная история, – сказала Белая птица.
– Поставь мне пять звездочек в приложении. Ох, память ни к черту, – сказал таксист и растаял в заснеженном небе.
Осенью птицы чувствуют беспокойство. Их зовет в путь тяга странствий. Птицы сбиваются в стаи и отправляются в жаркие страны. У Белой птицы не было своей стаи, она даже не знала, какая она птица. И птица ли? Белая птица осталась зимовать на привычном месте. И тяга странствий осталась. И снедала ее изнутри.
Белая птица летела над заснеженными полями и лесами, над рекой, покрытой коркой льда с островками темно-серой воды, пока наконец не увидела посреди белого поля одинокую избу с деревянными ставнями, резными наличниками и красной печной трубой на крыше. Белая птица начала снижаться, ударилась оземь и превратилась в Еву.
Ева поднялась по деревянным ступеням, прошла через сени и замерла на пороге горницы. Неведомая сила сковала Еву по рукам и ногам. Она не смогла больше сделать ни шага и в бессилии опустилась на скамью у входа. Внутри изба выглядела не так, как раньше. Нарядная прежде печь оказалась без изразцов, она была побелена. На печи сушилось простое платье, рядом висел шкафчик с посудой, которого Ева раньше не замечала. Посреди горницы стоял добротный деревянный стол, а рядом – старинные напольные часы. Ева разглядывала качающийся маятник, и никак не могла понять, что не так. По коже побежали мурашки: стрелки часов ползли в обратную сторону. Горницу окутывали густые сумерки, хотя, когда минуту назад Ева входила, на дворе было утро. У деревянного стола располагался светец с лучиной, под которую поставили кадушку с водой. Свет лучины отражался в воде, наводил морок. Казалось, на изображение горницы наложили фильтр, из-за которого все вокруг стало выглядеть, как на старой пленке.
У стола стояли мужчина и женщина, одетые как крестьяне начала прошлого века. Женщина, еще не старая, была в белом платке, повязанном под подбородком. В простом платье и черных сапогах не по размеру. Мужчина, черноволосый и черноглазый, в овечьем полушубке, в рубахе навыпуск, держался чуть поодаль и мял в руках шапку. Маб держала сверток с младенцем. Легко, словно перышко. Как ей это удавалось с ее больной рукой?
Женщина в платке плакала.
– Я на печь полезла, а ее в руках держала… А тут теленок… зацепилась за веревку… Упала… а она из рук выскочила и шмякнулась…
Маб положила сверток на стол, ощупала и грозно взглянула на женщину.
– Мешок с костями.
– Ну, мать, надо доски готовить, – поджал губы мужик с шапкой в руках.
Женщина заплакала еще пуще.
Руки, черные от загара, словно принадлежащие другому человеку, сильные, как крылья, мяли свитого младенца, словно глину. Ставили на место маленькие косточки. Закрывали. Запрещали смерти. Сохраняли форму, придуманную Богом. Сохраняли лучиной теплящуюся внутри маленькую жизнь. Личико, похожее на маску, скривилось, и девочка улыбнулась.
– Э, мать, доски рано! Будем жить, – засмеялся отец.
Часы пробили двенадцать. Горница, освещенная лучиной, с мужчиной, женщиной, маленькой девочкой и старинной печкой стали таять. Глаза Евы слипались, как будто ей ввели наркоз. Кажется, она уснула ненадолго, а когда проснулась, все было, как раньше. Горница с нарядной печью с изразцами, лавками, скамьями, прялкой под иконами в красном углу и двумя окошками, из которых струился свет молодого утра. На полу, свернувшись клубком, дрых белый кот. Второй умывался на лавке. Намывал новых гостей. Из прошлого или будущего? Людей, фей или духов?
Маб, склонившись над тазом с водой на скамье, мыла руки. Взяла полотенце и обратила к Еве уставшее лицо.
Ева поднялась ей навстречу.
– И она будет жить? – взволнованно спросила она.
– Будет.
– Пойдет?
– Полетит, – махнула рукой Маб и улыбнулась.
– Как же ты лечила ее с больной рукой?
– Я уже говорила тебе, это всего лишь руки. Не стоит переоценивать их значение. Есть то, что важнее. Если оно есть, руки подладятся. И станут как крылья. Зачем пожаловала?
– Хочу отдать тебе твой сундук, – весело сказала Ева. – Очень уж он тяжелый.
Маб внимательно посмотрела на нее.
– Я забрала только одно лицо, с остальными ты можешь делать, что пожелаешь.
Ева помотала головой.
– Быть может, ты нашла собственное лицо?
– Нет, но… Лицемерие не для меня.
Маб с ловкостью актрисы бродячего театра не скрывала удивления.
– Но почему? Ведь если отдашь сундук, ты никогда не найдешь собственного лица. – Маб прищурилась. – И не найдешь виноватых.
– А кто виноват? Авария, каких случается сотни каждый день. Потеряла работу. Парень ушел к другой. Так бывает. – По щекам Евы текли слезы. – Больно. Но будет легче, я знаю. Через тридцать девять дней.
Маб обняла ее, прижала к груди и начала гладить по волосам. От ее целебных рук на душе посветлело.
– Посмотри-ка, что я нашла в оскверненном храме.
– Что это?
– Волшебное зеркало. Заглянешь в него и станешь прежней.
Маб протянула Еве небольшое зеркало в простой, грубоватой оправе. Ева с опаской взялась за ручку, но отвернулась.
– В последнее время у меня было столько всего волшебного, что оно перестало на меня действовать.
– Возьми зеркало. Оно твое. Загляни в него.
– Не надо, – твердо сказала Ева.
Маб внимательно посмотрела на нее, и на глаза ее набежали слезы.
– Ты моя девочка. Ты сделала свой выбор. Господь не оставит тебя. По вере твоей да будет тебе.
Маб отрезала локон с головы Евы невесть откуда взявшимися портняжными ножницами.
– Но зеркало нужно передать его новому владельцу.
Ева проснулась в своей постели. За окном мела зима, под ложечкой тоскливо сосало. Ева поняла, что не в силах подняться. Да и зачем? Закрыла глаза и снова провалилась в сон. Ей снился маленький мальчик с белой челкой, доходящей до самых глаз. Снилась Маб, которая стояла на берегу моря. Солнце дробилось в волнах сотнями сияющих бликов, словно крылья светящихся бабочек. Маб запускала ввысь птицу, сияющую белизной. Размах крыльев в рост Маб. Маб закинула птицу в небо, и она полетела над волнами. От красоты этого зрелища перехватывало дыхание.
«Приятно увидеть себя со стороны?», – прошептал добрый чуть насмешливый голос.
Маб стояла у окна своей светлой горницы с котом на руках, почесывая его за ухом и наблюдая, как Белая птица превращается в точку на горизонте.
– Ты уже обрела собственное лицо. Просто пока не знаешь об этом.
Прошло тридцать девять дней. Прошло сорок. Пришла весна, большие снега и льдины потекли быстрыми ручьями. Из-за низких седых облаков показалось юное прозрачное небо. Еве изготовили новый бионический протез. Коленный модуль протеза сгибался и разгибался за счет аккумулятора и повторял движения обычной ноги. Благодаря новому протезу уменьшилась нагрузка на спину, и Ева стала меньше хромать. У протеза был внешний источник питания, и теперь Ева заряжала левую ногу от розетки, как смартфон. Для своего блога Ева сняла видео: она стоит в протезе возле розетки и подзаряжается, как самый настоящий киборг. Потом выдергивает штепсель и вроде как сдувается, падает на диван. Она отправила это видео Ивану с подписью: «Спасибо». И восклицательные знаки в три ряда. Иван ответил: «А есть такая штука для моей жены?» и потешный смайлик, вскидывающий одну бровь.
У нового протеза было собственное мобильное приложение, через которое можно было загрузить разные режимы ходьбы и даже поездку на велосипеде. Протез был черного цвета и выглядел невероятно стильно. По-космически. Ева вздрагивала, когда слышала слово «инвалид», но, если честно, именно так она себя раньше и чувствовала. Теперь же она почувствовала себя девушкой из будущего с навороченным гаджетом, которая расширяет границы прекрасного. Создает новые каноны красоты.
Ева так себе понравилась, что она захотела купить стильные кожаные шорты, чтобы монтировались с протезом. Она разглядывала себя в примерочной, свет лампы под потолком кабинки упал на ее волосы, и они стали прежними, светлыми с рыжинкой, струящимися по плечам. Ай да новый протез!
Местный трибунал, бабушки на лавочке, качали головами:
– Надо было телесного цвета, Евочка. Чтобы незаметно.
– А мне нравится такой, – пожимала плечами она.
Тем весенним утром в квартире Евы птицей прокричал звонок. На пороге стоял Платон. Чуть удлиненные черные волосы, затуманенный взгляд, словно внутрь себя. Все такой же красивый, но напряженный и потерянный одновременно. Ева впервые заметила, что у него взгляд, как у манула, который крадется среди камней. В руках у Платона была авоська, с какими раньше ходили в магазин, в ней лежали яблоки. Нелепая, как кадр из другого времени. Он опоздал проведать больного с этими своими яблоками как минимум на год.
Ева смешалась и пригласила Платона не на кухню, куда обычно звала гостей, – посидеть за столом, попить чаю или чего покрепче – а в спальню. Там оказалось не прибрано. Кровать разобрана, Ева сняла белье, чтобы постирать. Она растерялась, а потом решила: да какая разница?
Ева стояла перед бывшим любовником с распущенными по плечам волосами, в легком домашнем платье, из-под которого виднелась ее модерновая новая нога, и улыбалась.
Это был первый раз, когда они виделись после аварии. Платон будто ожидал увидеть Еву со щупальцами осьминога. Этого не случилось, и он испытал облегчение. Ева взглянула в лицо Платона и поняла, это и было то самое лицо, что она искала в чудесном сундуке Маб.
– Все та же Ева.
Эти его слова обрели статус заклинания.
В комнате за черными занавесками двое. Платон и Ева стоят возле кровати, с которой сняли постель.
Платон: Я должен был прийти раньше, но не мог. Прости.
Ева: Люди рады тебе, когда ты сильный и здоровый. Люди любят таких, как они сами. Особенные вызывают отторжение. Их сторонятся. Словно стеклянная стена возникает между ними и остальным миром. Стена крепнет. Особенные, словно перестают существовать. Их предают забвению. И они превращаются в Белых птиц. Почему? Ведь они не сделали ничего плохого. Никому… Дайте нам право жить среди вас.
Платон кашлянул и потер переносицу.
Платон: Не знаю, что сказать…
Ева: Смешно. На этой кровати мы занимались любовью. Ссорились, бросали друг другу в лицо ледяные комки фраз, хлопали дверью и снова занимались любовью. А теперь не знаем, что сказать. Родные когда-то, чужие теперь… Отболело. Забыто. Не осталось ничего. Даже фантомной боли.
Пауза.
Ева: У меня есть кое-что для тебя.
Достает его четки.
Платон (в волнении): Как они у тебя оказались?
Ева: Твой сын. У него не было ключа, и я позвала в гости. Четки были у него. Он забыл их тут.
Платон: Необъяснимо! Я искал их повсюду и нашел здесь. Нашел самого себя…
Ева: Делай, что должен, и все как-нибудь разрулится.
Пауза.
Ева: Я дождалась тебя. А теперь иди. Я тебя отпускаю.
Платон уходит со сцены.
– Я дождалась тебя.
Ева стояла возле кровати, зияющей пустым матрасом, нелепой и потерявшей смысл, как ушедшая любовь. Кровати, где она занималась любовью с Платоном. Кровати, на которую ее принесли без ноги. Кровати, над которой кружила Белая птица – олицетворение нечеловеческой боли, которую она почти преодолела. За черными занавесками своего окна. Главная героиня своей жизни.
На деревьях прозрачной дымкой зазеленела листва. Ветер гнал волну, ерошил молодую шелковистую траву, словно шерсть огромного прекрасного зверя. После майских праздников проведать Еву приехала мама. Она явилась с двумя неподъемными сумками, расставляла в шкафах банки с закрутками: салаты, лечо, маринованные огурцы и перцы. Жарила-парила в своем «кабинете», рассказывала Еве про поход с папой в гости к общим друзьям, про азалию и рассаду, которую высадила в теплице. Она больше не стремилась срочно пристроить Еву замуж, как залежалый товар со скидкой, успокоилась и жила своей жизнью. Ева была этому рада. Она больше не цеплялась за маму, как за костыль. Ева научилась жить одна.
Когда мама уезжала, Ева спустилась во двор ее проводить. Такси уже стояло у подъезда.
– Кастрюля с борщом в холодильнике. Отливай в ковшик, весь не разогревай, – напутствовала мама, усаживаясь в машину.
Из больших и указательных пальцев Ева соорудила квадрат воображаемого кадра, прищурилась и навела на отъезжающую машину. Такси удалялось сначала на крупном плане, потом на среднем и, наконец, на общем. А потом и вовсе исчезло за поворотом.
Ева задрала голову и посмотрела на высокое небо с перышками облаков. А в небе пели птицы, и ветер шептал в верхушках кленов. Начало июня, впереди еще целое лето. Это время, как и конец декабря, накануне Нового года, хранило в себе большие ожидания и надежды на лучшее. От этого лета Ева ничего не ждала.
Взгляд скользнул по мозаике окон дома напротив. Она привычно отсчитала глазами семь этажей. У Платона с Оксаной все наладилось, они кувыркались на брачном ложе, как и прежде. Впрочем, Ева теперь редко занимала место в зрительном зале перед тремя заветными окнами. С того дня, как она отдала Маб сундук с лицами, она стала терять болезненный интерес к Платону и его семье. Чужие лица вместе с эйфорией пробуждали в сердце Евы зависть, злость и отчаяние. Лицемерие тратило слишком много ее душевных сил. Без него в жизни Евы освободилось место. Для книг, свежих мыслей. Для себя настоящей.
– Ева?
Рядом стоял красивый светловолосый парень в джинсах и кожаной куртке.
– Я Андрей, инструктор из фитнеса. Помнишь меня?
Без трусов с павлинами Ева его не сразу узнала. Она стушевалась. Последний раз, когда они виделись, Ева была русалкой в красном купальнике, за которой парни бегают табунами и которая с высоты своего второго этажа не замечает парня из фитнеса в подвальном помещении. С высоты своей большой несбыточной любви Ева много чего не замечала. Теперь все изменилось. С тех пор, как научилась заново ходить, Ева чувствовала себя маленькой.
– Так как по поводу палаточного городка? – спросил Андрей.
Ева в растерянности посмотрела на свой модный гаджет, торчащий из-под кожаных шорт. Он вообще хоть что-нибудь понимает?
– Теперь я вряд ли смогу там полазить, – язвительно заметила Ева.
Андрей мазнул взглядом по протезу.
– Слышал про тебя. Симпатичные шорты и ноги. То есть нога… Ты живешь в том подъезде? Я провожу.
Ева сделала несколько шагов, а Андрей убежал вперед, и был почти у подъезда.
– Так меня еще никто не провожал, – крикнула Ева.
Андрей бросил хитрый взгляд через плечо.
– Догоняй.
Ева в возмущении расширила глаза и вдруг рассмеялась. Словно крылья сотни светящихся бабочек затрепетали в низу живота. Все вокруг говорили: давай я тебе помогу, пойдем медленнее. А если и не говорили, Ева считывала их отношение: она не такая, как все. Инвалид. И тут кто-то относится к ней как к обычной девушке. Без особенностей. Это было волшебное, упоительное чувство.
Наконец, Ева добралась до подъезда и под руку с Андреем поднялась по ступенькам. Он пристально смотрел, как она безуспешно пытается выровнять дыхание.
– Приходи завтра в бассейн. Не могу забыть твой красный купальник.
После аварии она так и не добралась до бассейна. Ни разу. И убедила себя, что просто не любит плавать. Дома Ева отыскала знаменитый красный купальник и примерила, разглядывая себя в зеркальную дверцу шкафа-купе в коридоре. Злые глаза, уголки губ опущены. По плечам струились черные волосы, перемешанные с серебряными нитями. Невозможно. Да и времени на бассейн нет. Ева собиралась подшить платье, которое недавно купила, оно казалось слишком длинным.
Есть вещи, на которые время накладывает фильтр. Они меркнут, уходят в тень, уступая место своим более современным версиям. Пишущая машинка, патефон, швейная машинка. Шить Ева не умела. Она долго искала в интернете ближайшее ателье, которые тоже словно стали призраками, пока наконец не обнаружила одно в своем районе. Впрочем, на месте ателье оказался продуктовый магазин. Ева в рассеянности вошла внутрь. Молоко, мясо, овощи-фрукты.
– А ателье? – обратилась она к продавщице.
– Туда, – махнула она пухлой ладонью, – по коридору дверь налево.
Ева вошла в неприметную дверь между мясным и молочным отделом и оказалась в тоннеле темного коридора с низким потолком. Боясь споткнуться, она наощупь преодолела его и очутилась в каморке швеи, угол которой был завален отрезами тканей всех мастей. Поверх отрезов громоздилась корзинка с разноцветными клубками шерсти, а возле нее примостился белый кот. В корзинку он уже не помещался. В середине комнаты был стол, на котором лежала пестрая раскроенная и разлинованная обмылком ткань. У стола на потрепанном стуле сидела Маб. Вид она имела деловой, на носу очки, через шею перекинута лента сантиметра. Это был второй раз, когда они встречались наяву.
Важность Маб смутила Еву, и она замешкалась на пороге.
– Что вы хотели? – строго спросила Маб.
Она сделала вид, что не узнала Еву. И Ева решила ей подыграть.
– Подшить платье.
– Будете мерить?
Ева заглянула в кабинку примерочной с занавеской на петлях и вышла в новом черном платье, доходящем ей до середины икры. Она в нерешительности застыла возле стола, на котором лежала ткань со штрихами линии, обозначенной обмылком, и невольно коснулась рукой этой вызывающе яркой ткани.
– Павлины? – удивилась Ева. – Интересная расцветка.
Маб улыбнулась и склонилась над ее юбкой, подгибая подол.
– Древние верили, что павлин каждый год скидывает свой хвост, как дерево листву. А весной хвост снова отрастает.
– Как можно вновь обрести то, что потеряно? Павлин же не ящерица. Смешно.
– Дело не в этом. Надо потерять, чтобы обрести. – Маб взглянула на нее из-под очков. – Ты так много потеряла, почему же отказываешься обрести вновь?
Маб распрямилась, не подколов подола. Ева в удивлении на нее посмотрела.
– Не надо ничего подшивать и перекраивать. Все идеально. По моде.
Она протянула Еве пожелтевшую бумажку, которая оказалась трамвайным билетиком, какие были раньше. Вещь-призрак. На билете было шесть цифр, первые три и три последние давали в сумме одинаковое число.
– На счастье, – улыбнулась Маб.
За окном ателье разливались бескрайние луга. Ветер гнал волну, ерошил шелковистую траву, как шерсть большого прекрасного зверя. На лугах паслись кони, гривы которых заплетены в косички.
Хочется возвращаться в те места, где ты чувствовал себя счастливым. В обшарпанную аудиторию, где вспыхнула первая любовь, в старый парк, где гулял с бабушкой, которой уж нет в живых, в бассейн, где чувствовал себя здоровым и полным сил. Кажется, достаточно лишь прийти в условное место, и волшебство заискрит, заскрипит шестеренками. И ты войдешь в одну реку дважды… Компонент времени никто не учитывает. Ева стояла у входа в бассейн, вцепившись в поручень лесенки, и покрывалась мурашками от холода. Чего она тут искала? Кого она обманывала?
За прошедший год Ева лишилась собственного и перемерила множество чужих лиц, отрастила белые крылья. Потеряла ногу, да и вообще, много чего потеряла… А в этом бассейне не поменялось ровно ничего. На крайней к раздевалкам дорожке Дельфин выполнял свой комплекс упражнений, группа по синхронному плаванию в одинаковых шапочках расходилась после занятия. Андрея не было видно. А чего она хотела? Он инструктор по плаванию, это его работа. Позвал и забыл.
Ева сделала неловкий шаг к лесенке.
– Я помогу?
Андрей тронул ее плечо и – Ева и глазом моргнуть не успела – подхватил на руки. Она начала было сопротивляться, но снова оказаться в мужских руках было так приятно – словно вернуться домой после долгих скитаний. И она обмякла в его объятиях. Группа по синхронному плаванию переминалась с ноги на ногу в дверях раздевалки, как команда, оставшаяся без медалей.
С Евой на руках Андрей ловко спустился по лесенке, и они погрузились в воду. Нежную, как шелк, обволакивающую. Воду, которая утолит печали, снимет боль, окутает ласковыми руками, как мать, и прошепчет: «О чем ты плачешь?». Какая же Ева была глупая, что лишала себя этого удовольствия! Ведь плыть для нее теперь естественнее, чем ходить.
Ева попыталась высвободиться из объятий Андрея, но он держал ее крепко. От него пахло свежим хлебом, какой в детстве соседская бабушка несла из магазина. Дети, бегавшие во дворе, летели к ней со всех ног, бабушка обдирала горбушки и подкармливала их. Хлеб был еще теплый, только из печи. Хрустящая корочка таяла во рту. С тех пор прошло много лет, а ничего вкуснее в своей жизни Ева не пробовала. В объятиях Андрея Еве было уютно, как в детстве. Она почувствовала его мягкие губы на своих. По телу побежали мурашки. Ева погружалась в сладкий водоворот, в котором уже пропадала без вести. В груди кольнуло. Его поцелуи сулили боль потери, разочарования, предательства, но целоваться с ним было так сладко. И так же естественно, как то, что волосы отрастают, чтобы быть отрезанными. Солнце просыпается утром, чтобы исчезнуть кровавым пятном за горизонтом в конце дня. Человек рождается, чтобы умереть. Естественно, как испытать боль, чтобы она утихла, и можно было жить дальше.
– Ты очень красивая, – прошептал Андрей. – Теперь не убежишь от меня.
Его слова прозвучали как истина. Протянули связующую нить между прошлым и настоящим. Ева была красивой раньше, она красива теперь. И будет красивой снова. Она снова будет.
Волосы под купальной шапочкой Евы стали прекрасными, светлыми с рыжинкой, глаза – зелеными, нос – вздернутым. Ева обрела свое истинное лицо. Чтобы понять это, не нужно было зеркала. Была нужна вера. И человек. Человек, который увидел и узнал ее.
Попробуйте сесть на корточки, и вы увидите этот мир с совершенно другого ракурса. Так не разглядеть верхушек деревьев, которые так весело треплет ветер, чертящих в небе птиц, солнце не слепит глаза. Зато вот травинка, по которой ползет божья коровка, деревья угрожающе шумят, и дома давят своим железобетонным авторитетом. Ева увидела мир с позиции человека, который только что научился ходить. И увидела Андрея.
Ева почувствовала силу в теле – оно стало прекрасным, как крылья Белой птицы. А ведь Маб права, это всего лишь нога. Не стоит переоценивать ее значение. Есть то, что важнее. Если оно есть, полетишь, как на крыльях.
Солнце в окошке под крышей, отражаясь от воды, отсвечивало квадратным бликом на потолке. Блик трепетал и вздрагивал, словно крылья сотни светящихся бабочек.
Под солнцем на бешеной скорости неслись самолеты, чуть ниже летели машины в магистральных потоках. Ветер свистел в ушах, и люди тоже неслись по своим делам, как щепки, в круговерти большого города, смешиваясь друг с другом, как песчинки в часах Времени. Хотелось остановиться, затаиться на самом дне мира, словно ящерица, которая отращивает новый хвост, и подумать о главном. О чем? О том, что Ева есть. Жива. И будет жить дальше. О том, что к своим тридцати годам, наконец, смогла увидеть себя. И узнать. Настоящую.
Ева сидела на кровати, обложившись подушками, и гладила свой большой беременный живот. Дневная жара отступала, из растворенного окна повеяло прохладой. Ева тяжело переносила беременность. Ноги отекали, левая потела и не помещалась в протез. Пользоваться им Ева не могла. Нога ныла, колола сотнями мелких иголок. Ева изнывала, прикованная к кровати. Она обратилась Белой птицей и выпорхнула в окно.
Белая птица парила над городом. На душную Москву опускался вечер. Люди возвращались с работы домой, в окнах вспыхивали огни, подсвечивая занавесы окон. За каждым из них разворачивался свой спектакль.
Семен сидел с Мариком на кровати и читал ему «Два капитана».
Соня выискивала в ноутбуке модную выставку, на которой она получит необыкновенные впечатления.
Карина договаривалась с продавцом о покупке первой в своей жизни машины.
Иван листал семейный альбом. На черно-белых фотографиях смеялась, плакала, играла с куклой девочка в красных сандаликах со стесанными носами, которая не помнила об их последней ссоре.
За причудливыми многослойными занавесками в последнем этаже многоэтажного дома вспыхнул свет.
В комнате двое мужчин. Первый, с уставшим лицом, сидит в кожаном кресле просторной студии. Второй, чуть моложе, стоит напротив, у золоченой напольной вазы, опустив голову.
Первый (раздраженно): У тебя нет своих детей, тебе сложно понять… Увидеть в гробу родную мать, когда тебе шесть лет? Слишком тяжело для ребенка.
Второй: Не проститься с матерью легче?
Первый: Что теперь изменишь? Прошло почти два года.
Второй: Девочка сказала, что больше всего на свете хотела увидеть мать в последний раз.
Первый: И ты поверил? Ей всего восемь, скажет и не такое.
Первый: Забери это денежное дерево, раз тебе оно так нравится.
Второй снимает с подоконника денежное дерево и выходит из комнаты.
По улице большого города шел парень, который верил всему, что говорят женщины. Он нес дерево с восемью повязанными на нем красными ленточками. Прижимал к груди, как наивысшую ценность.
Белая птица летела над лесами в юной зеленой листве, пестрыми цветами полей, колдовским изгибом рек, в прозрачном зеркале которых плыли облака. Над крышами домов, кирпичиками гаражей. Над маковками восстановленного храма.
Мусор выбросили, храм отстроили и покрасили. Над его головой сиял новенький золотой крест. Белая птица нырнула в высокое окно, которое не успели застеклить. Внутри пахло свежей краской. У стены стояли строительные леса, на вершине которых художник писал фреску на стене. Он работал над образом святой. Святая смотрела ясными глазами, подняв правую руку в благословляющем жесте.
Ребенок толкнулся в животе, и Белая птица обратилась Евой. Теперь она не могла надолго отлучаться от своего беременного тела, кружить над лесами-полями и торчать перед чужими окнами. Ребенок все меняет. И неважно, человек ты или птица. Больно тебе или нет. Она положила руку на живот и почувствовала еще один толчок. Ей уже сказали, что это мальчик. И Ева знала, что у него будет длинная белая челка, доходящая до самых глаз.
А вчера ей приснился сон: мальчик с маленькой короной в светлых волосах в лунном луче играет с зеркалом в простой грубоватой оправе. Поднимает вверх, словно меч.
По небу неслись клочки облаков. Мы стояли у причальной мачты. Ветер поднялся. Я смотрел на величественный купол дирижабля, гондола которого находилась на земле, ожидая поднятия команды на борт. Я боялся, ветер помешает нам отчалить. Маб придерживала платок, длинные волосы, заплетенные в косички, летели по ветру.
– Счастливого пути. – Она вытащила из своей плетеной корзинки шелковую подушечку с вышитой гладью птицей. – Возьми это и передай там, кому надо. Тому, кто не будет знать, зачем выжил.