Я запустил руку за пазуху. Белое перо, крестик мальчика со второго этажа на груди. Я нащупал холодную ручку и вытащил зеркало в простой грубоватой оправе. В отчаянии заглянул в него и увидел… батарею разноцветных бутылок бара позади. Я не отражался в зеркале, полагаю, как и любой человек после смерти. В то же время зеркало и не причинило мне никакого вреда. Быть может, с оборотнями работает быстрее. Люди, как и литератор, умирают не сразу. А что происходит с заблудшими душами?

Потянулись дни. Ровно в двенадцать Изольда выходила в зал с коробкой из-под принтера, переполненной договорами на продажу душ, в руках и разжигала камин. Бизнес-ланч, потом файв-о-клок, ужин, спиритический сеанс. Я делал коктейли гостям, слабея с каждым вечером, с радостью отмечая, что стал еще бледнее. Мерил шагами антресоль после их ухода – мою тюрьму, из которой теперь не было выхода. Я с тоской смотрел на одинаковых официанток в кожаных корсетах с двумя косичками, сновавших внизу. Мне стало казаться, что я слышу шаги Кицунэ, чувствую ее запах, и она вот-вот возникнет из ниоткуда возле барной стойки со своим чайником. Особенно тяжело мне было, когда стрелки круглых часов, обозначавших время «Пика колдунов», подползали к одиннадцати, часу, когда Кицунэ приносила мне чай.

Однажды в это время я услышал робкие шаги по лестнице. По стене скользнула остроухая тень. Черные удлиненные глаза, две косички, левая – коричневая. На антресоль поднялась Кицунэ! Она сделала несколько шагов, вышла на свет. Косичка, которая показалась коричневой из-за игры света и тени, была белой. Я схватил бутылку с прозрачной полки и запустил ею в официантку. Та вскрикнула, послышался полный отчаяния звон бьющейся посуды. Извергая проклятия, официантка ускакала вниз по ступенькам.

Через несколько минут ко мне поднялась Мико.

– Тебя вызывает Изольда, – скорбно сказала она.

Официантка нажаловалась, понял я.

– Она завязала мне ноги узлом, если вдруг у Изольды склероз и она этого не помнит, – отозвался я. – Так что придется ей самой тащить сюда свои кости.

Мико положила тонкую руку мне на плечо, ее впалая грудь оказалась на уровне моих глаз.

– Не убивайся так. Такое случается. Особенно после смерти. Особенно если ты попал в Ад. Тут нет друзей, нет любви, нет ничего, кроме дурацких бутылок, которые высасывают тебя изнутри.

Я шмыгнул носом. Пока всем наплевать, идет нормально, но стоит кому-то проявить сочувствие, как расклеиваешься.

– Не плачь.

– Один мой знакомый говорил, что мы не можем плакать, ведь мы умерли.

Мико вздохнула.

– Боль и отчаяние никуда не деваются. И слезы тоже.

– Я должен вернуться, – сказал я.

– Отсюда нет выхода. Да и зачем? Неужели ты считаешь, что в жизни будет по-другому?

Я без труда спустился по винтовой лестнице и вошел в кабинет старой ведьмы. Дымилась чашка кофе. Изольда сидела за столом, заваленном бумагами, в лисьей жилетке с воротником в виде пушистого хвоста. Хвост был коричневым.

– Не стоит бросаться бутылками, если произошло недоразумение, вследствие которого погибла твоя девушка. Если что, у меня есть еще одиннадцать точно таких же, – сказала она, не отрываясь от своих документов, как мне показалось, немного обиженно. – Присядь.

Я не тронулся с места.

– Ты хорошо работаешь, клиенты довольны. Хочу предложить тебе место моего заместителя, менеджера, – она кашлянула. – Оно, по счастью, у нас вакантно. А баром будет заведовать Лея. Семейная жизнь не заладилась. Она развелась и тоже решила вернуться к работе.

Изольда отложила в сторону очередной договор и посмотрела на меня.

– Что скажешь? Ты согласен?

– Кто же отказывается от таких предложений?

Я сладко улыбнулся и, как меч, выхватил из-за пазухи зеркало в простой грубоватой оправе.

Изольда вскочила, повалив стул. Сделала сальто в воздухе, как мастер кунг-фу, и оказалась сидящей под потолком, на кончике офисного шкафа, забитого бумагами. На столе дымилась недопитая чашка кофе.

– Так бы и сказал, что нет. Убери от меня эту дрянь!

– Где мой договор на продажу души, который вы обманом заставили меня подписать? – закричал я.

Она прятала глаза.

– Я его сожгла.

Я направил зеркало на нее, и Изольда закрыла глаза руками.

– Но подготовлю новый, обещаю! Он есть у меня в компьютере. Я, такой-то, далее заблудшая душа, продаю свою душу… Это стандартная форма. Правда, уйдет какое-то время. И, между прочим, дополнительные расходы, в которые ты меня вгоняешь. Бумага, свечи… Разбитую бутылку я не считаю, как-никак свои люди. Принтер опять сломался… Месяц.

Я хранил молчание, не опуская зеркала.

– Две недели! В любой компании ты должен их доработать после увольнения. Такие правила. Убери же свою игрушку, ну!

Я медленно опустил зеркало, спрятал за пазуху и повалился на стул, чувствуя смертельную усталость.

– Почему оно не действует на меня? – я едва ворочал языком.

– В это зеркало могут смотреть некоторые люди и заблудшие души. Святые. Может, ты святой?

Изольда с сомнением прищелкнула языком и сделала глоток из чашки. Она сидела за своим рабочим столом в привычной позе, ссутулившись и подслеповато щурясь, словно и не делала сальто с залетом под потолок минуту назад.

– В зеркало может заглянуть и тот, на кого навели проклятие с помощью этого зеркала. Для того, чтобы проклятие снять. Или тот, кто это проклятие навел. Ты имел дело с зеркалом в одной из прошлых жизней, это ясно. Не зря оно тебя выбрало.

– Выбрало?

– Зеркало выбирает человека, чтобы остаться у него. Или чтобы его передали новому хозяину. Как курьер.

– Курьер, – тупо повторил я.

В правую сторону головы впилась привычная иголка.

Шли дни, недели. Демон с собачьей головой в джинсовом комбинезоне, похожий на анубиса, в шорах, но без оружия, ремонтировал принтер. На седьмом этаже не существовало анубисов-надзирателей, и именно это оказалось ловушкой, в которую я попал, как глупая мышь в мышеловку. Вместо надзирателей в этой тюрьме были чары – крепче цепей, опаснее резиновых дубинок и автоматов. Невидимые глазу, неведомые для окружающих, с ними невозможно справиться. И это угнетало сильнее всего.

Карьера моя, впрочем, пошла в гору. Я занял пост менеджера, заместителя Изольды. Иголка впивалась в голову, воспоминания о Кицунэ меркли, их заслоняла кажущаяся важность моих повседневных обязанностей. Я присматривал за официантами, отвечал на жалобы гостей, заведовал закупкой – принимал прокисшее вино из заброшенных погребов, червей из могильных склепов, крысиные хвосты на развес и прочую снедь. Мой пост за барной стойкой заняла симпатичная темноволосая девушка с печальными глазами, которая могла воспламенять коктейли при помощи взгляда. А меня перевели на первый этаж. Я метался между кухней, кабинетом Изольды и гостевым залом, с тоской поглядывая за панорамное окно.

Солнце Ада клонилось к горизонту все больше, очертания бесконечных башен Нового Вавилона, переливавшиеся огнями реклам, казались четче, словно были вырезаны по трафарету. Глаза, которые стали зоркими с тех пор, как в кармане завелся смартфон демона, различили точку, отделившуюся от одной из бесконечных башен. Точка приближалась, и вскоре я увидел, что это муха величиной с хорошего коня с наездником на спине. Муха со свистом влетела в панорамное окно «Пика колдунов», опрокинув чей-то скейтборд, и с ее спины лихо соскочил светловолосый парень, одетый по моде викторианской эпохи, в гогглах на лбу. Вельзевул.

Муха с большими глазами невероятного изумрудного цвета повела хоботком, погладила друг о друга верхней парой лапок, взмыла в воздух и села на потолок, зависнув вверх тормашками. Ветер от ее крыльев сшиб пару стульев. Скатерть вздыбилась на столе, словно море, упал подсвечник – послышался звук разбивающегося стекла. Официантки бросились наводить порядок, Вельзевул же и бровью не повел. Я стоял возле камина и смотрел, как он усаживается за лучший столик возле панорамного окна.

Ко мне подбежала хостес.

– Ты видел? Ты знаешь, кто это? – прошептала она с придыханием, заламывая руки. – Он просит угостить своего демона. Что делать?

Я раздумывал, наблюдая, как к Вельзевулу подошел наш завсегдатай, парень, который нес в руках свою голову, сияющую благоговейной улыбкой, и попросил у него автограф.

– Принеси варенье, – решил я.

– Из цветов кладбищенского чертополоха?

Я кивнул и встретился взглядом с Вельзевулом. Он никак не мог отделаться от восторженного парня, который, кажется, предлагал ему свою голову. Вельзевул кивнул, подзывая меня. Внутри что-то оборвалось, но я любезно улыбнулся и направился к его столику.

– Думаю, вам стоит пройти в бар. Лея уже начала готовить ваш любимый коктейль, – сказал я парню без головы, поклонившись.

Парень отмахнулся от меня, но его голова встретила ледяной взгляд чуть суженных зеленых глаз. Она побледнела, и парень заспешил вверх по винтовой лестнице.

– Посиди со мной, составь компанию, – сказал Вельзевул чарующим голосом и кивнул на свободный стул.

Я присел, чувствуя холод под ложечкой, как перед экзаменом, и увидел совсем близко его красивое лицо, чем-то похожее на лицо Лилит. Она говорила, что они состоят в дальнем родстве, или мне только так казалось? На этом этаже вообще часто казалось. Лица кукол на каминной полке глумились и выглядели улыбающимися, и мертвая невеста с лицом старухи снова становилась юной.

– Ты не местный, хоть и хочешь таким казаться, – сказал Вельзевул. – Слишком светлый. Или это из-за пера у тебя за пазухой? – Он подмигнул.

К столику подошла официантка в кожаном корсете и поставила перед Вельзевулом тарелку с салатом – индейка и виноград, посыпанные пудрой из крыльев летучих мышей. Одна из виноградин показалась из-под листа салата и резво поползла по столу. Оказалось, это огромный таракан.

– Самое время позвать менеджера, но он уже тут, – пошутил мой визави.

– Простите, – пробормотал я. – Вам заменят блюдо.

В следующее мгновение на стол обрушился его кулак. Стол жалобно зазвенел. Посетители ресторана и официантки замерли, словно на стоп-кадре.

– Не стоит. – Он вытирал руку салфеткой. – Готовят тут так себе. Я хожу сюда из-за атмосферы.

– Понимаю, это непозволительно для ресторана такого уровня, – продолжал оправдываться я.

– Однажды мне попался таракан в тарелке ресторана со звездой Мишлен. Тараканы повсюду, даже в Аду.

– Позвольте все же заменить ваше блюдо…

Он вскинул руку в запрещающем жесте.

– Позволь мне угостить тебя.

Он достал из-за полы своего пиджака фляжку. Рубиновая струя полилась в пузатый бокал. Я вспомнил летающие дома демонов, из труб которых валил черный дым, печи на этажах Восьмиэтажки, сваленную груду ненужных полупрозрачных тел.

– Я не могу. Я на работе…

– Не бойся. Это чистый продукт, коньяк. Сто лет выдержки. Какой мужчина откажется от доброго коньяка?

Я сделал глоток и прикрыл глаза. Жар потек по моей теневой оболочке.

– Зачетный коньяк. Возможно, лучший из всех, что я пробовал.

– А что бы ты хотел поесть сейчас?

– Бигмак, – слова словно сами слетели с языка. – Но его нет в меню, – быстро добавил я.

Демон рассмеялся, откинув голову, так заразительно, что я невольно им залюбовался.

– Ты его получишь.

Вельзевул щелкнул пальцами и пошептал что-то на ухо словно выросшей из-под земли официантки. Та кивнула и исчезла в недрах коридора.

– Я давно слежу за тобой.

Вельзевул достал из внутреннего кармана смартфон, тонкий, размером с компьютер. Такой модели я еще не видел. Он нажал на кнопку, и над корпусом телефона в воздухе возникли объемные иконки мобильных приложений. Вельзевул коснулся пальцем одного из них, и над столом появился голографический экран. Я замер. На экране дымил котел в кухне Луи, суетились поварята. А я сам разбивал скорлупу и отделял желтки от белков. Он коснулся экрана, и картинка сменилась. Я увидел себя на самокате Кицунэ, парящим над Демонополисом.

– Но как?

Я затравленно озирался по сторонам в поисках камер видеонаблюдения.

– Ты не увидишь их. Они не в этом измерении. Новые технологии. Как тебе это место?

– Как будто я сдох, – мрачно сказал я. – И попал на чертову уродливую планету, испещренную кратерами, на которой заблудшие души жгут в печах.

Вельзевул пожал плечами.

– Все зависит от того, с какой стороны посмотреть. С Земли эта планета выглядит как самая яркая звезда. У нее просто другая рабочая сторона.

– А теперь выясняется, что после смерти я еще и стал хомяком в телевизионном шоу, – продолжал я.

Он снова рассмеялся мелодичным смехом, и показалось, что он похож на девушку.

– После смерти, как и в жизни, шоу должно продолжаться. Ты оказался внутри игры, и прилично сделанной, заметь. Чего стоят хотя бы окна на этажах, как в земной жизни. Какая графика! Прошел уровень – получил ключ. Правила, как в любой игре.

– У меня свои правила, я их соблюдаю. Даже тут. Чтобы не сойти с ума. И не позабыть, кто я.

Вельзевул вскинул брови и сделал глоток из своего бокала.

– Ты выпустил птичку на третьем этаже. Разве это не против твоих правил?

Я сжал кулаки под столом.

– Я должен вернуться.

Он поморщился, откидываясь на своем стуле.

– Все это благородно. Бесспорно правильно, но… так скучно.

Он посмотрел на свою муху с изумрудными глазами, сидящую вверх тормашками на потолке.

– Пишут книги, ставят спектакли, вбухивают кучу денег в телевизионные шоу, и все для чего? Чтобы развлечь людей. Чтобы они забыли, в каком аду живут, хоть ненадолго. Если ты развлек человека, ты заполучил его душу. Тогда он пойдет за тобой. Даже на смерть.

Вельзевул взял меню со стола, раскрыл его и приложил нож к странице. В зеркальной поверхности ножа отразился текст.

– Можно прочесть наоборот. Это занятно, правда? Мне нужно твое зеркало. Зеркало, чьи чары не действуют на тебя. Оно развлечет меня. Хоть ненадолго. Взамен моя муха отвезет тебя в бухту Перерождения.

Моя голова работала, как на экзамене. Попасть в бухту? Без двух ключей? С другой стороны, какие шансы найти ключ на этом чертовом заколдованном этаже? И вообще, на кой шут сдалось мне это чертово зеркало? Взгляд упал на мертвую невесту, сидящую в углу. Перед глазами возникла коммунальная квартира с сундуком, дровами и связками газет в темном коридоре. «Рио Рита», летящая из патефона. Блондинка в белом платье, изогнувшаяся перед зеркалом.

– Не могу.

– Но почему?

– Она ждет меня.

– Кто?

– Белая птица. Ждет на Белом балконе верхнего этажа.

Вельзевул отбросил меню. Взгляд его вспыхнул огнем, который мгновенно угас, и он растянул губы в улыбке.

– Белой птицы больше нет. Гарпия разодрала ее на куски. На ее месте я был бы осмотрительнее и не совался сюда без вуали. Легально в Аду могут находиться только Ангелы-гиды, которые проводят экскурсию для теней. Сорокадневный посмертный тур.

Он коснулся смартфона, и на голографическом экране возникла пустыня Ада, залитая флуоресцентными водами, над которой парила Птица. Такая белоснежная, что светилась, как солнце. К Белой птице метнулась черная тень.

Я закрыл глаза. По моим щекам текли слезы.

– Ее больше нет, – услышал я его голос. – И никакого балкона нет тоже. Не веришь? Сам посмотри.

Я открыл глаза и увидел на экране 3D-план Восьмиэтажки.

– В этом здании нет никаких белых балконов. Только те, через которые ты проходишь, поднимаясь на следующий этаж.

– Я не верю тебе.

– Ты можешь верить во что угодно, но ты не выйдешь на Белый балкон. И не потому, что я такой мстительный и злой, а потому что проект этого здания не предусматривает никаких балконов, кроме тех, через которые ты поднимаешься на следующий этаж. – Вельзевул отпил из своего бокала. – Это типовой проект. Нам пришлось отменить целый этаж, этаж лжецов, включая суд и бездонную бочку, которую наполняют после смерти бюрократы, в этом чертовом доме, потому что чертов проект не предусматривал Девятого этажа, а ты говоришь о каком-то Белом балконе?

Я плакал, утирая слезы.

– Она ждет меня, – повторял я. – Я знаю. Белая птица ждет меня.

Он перегнулся через стол, и я невольно отпрянул.

– Хватит всей этой чуши про белых птиц и белые балконы, слишком много белого для этого места. Мне нужно зеркало, а тебе – попасть в бухту, – тихо сказал он своим волшебным голосом. – Решайся.

– Не могу, – со злостью ответил я. – Да и зачем оно вам? Говорят, это зеркало приносит несчастье.

Он громко расхохотался.

– Ты вообще понимаешь, с кем говоришь? А ты забавный. Что ж, будь по-твоему. Удачи с медсестричкой, курьер.

Возле столика снова возникла официантка. В ее руках было блюдо, накрытое круглой металлической крышкой, которое она поставила передо мной. Стыдно сказать, но мысль о бигмаке вдруг поглотила меня так, словно важнее этого не было ничего ни в жизни, ни после нее. Позабыв о Вельзевуле, я поднял крышку. На пустом блюде лежал ключ с головкой в виде короны и какая-то бумага. Договор на продажу моей души.

Я поднял глаза и увидел напротив пустой стул, недопитый бокал коньяка на столе и удаляющуюся фигуру всадника на мухе размером с хорошего коня за панорамным окном.

Получить старый добрый бигмак невозможно теперь даже в Аду… Я взял с блюда договор. Он был порван и распался в моих руках на части. Ресторан с камином, куклами, сидящими на каминной полке, и панорамным окном с видом на плывущий внизу город демонов подернулся рябью, словно водная гладь. Картинка стала меркнуть, голова закружилась, и я лишился чувств.

Я очнулся в больничной палате, в которой в три ряда стояли железные кровати. Я посмотрел на свои руки – моя теневая оболочка порядком посветлела, когда я попал на последний этаж. Взгляд уперся в большое распахнутое окно. За окном раскинулась детская площадка, самая обычная земная площадка – шедевр компьютерной графики от Вельзевула – с горкой и песочницей. Я наверняка видел такие сотни раз при жизни. На площадке играли дети, за которыми присматривали их матери. Вели за ручку, учили ходить, бросали мяч, бежали со всех ног, стоило оступиться их малышу, самому драгоценному на свете.

В палате на железных кроватях лежали дети, совсем маленькие, не старше семи лет. У каждого были светлые волосы, светящиеся, невероятного оттенка, отливавшие золотом, но удивительным казалось даже не это. Дети спали или ворочались с боку на бок на кровати, не размыкая глаз, словно в измененном состоянии, под воздействием медикаментов, раскачивались, одна рука вытянута вперед – имитируя положение на руках у матери. Это была палата детдома. Откуда они узнали, как мать укачивает свое дитя? Дети, которых никогда не брали на руки. Увидели из большого окна, которое выходило на детскую площадку? Или это знает каждый ребенок, даже тот, который никогда не знал своей матери?

На окно опустилась тень, словно солнце скрылось за тучей. На подоконник запрыгнула большая птица с женским лицом, обнаженными грудями между перьями и длинными наманикюренными ногтями. Гарпия.

Я свернулся клубком, на этой детской кроватке мне хватало места. Из глаз текли слезы, я вспоминал Белую птицу.

Гарпия ударилась оземь и обернулась темноволосой женщиной в белом медицинском халате. Той самой, с третьего этажа, пожирательницей юных девушек, которую я выпустил, чтобы завладеть ключом. Гарпия изогнула красивую бровь, окинула палату затуманенным взглядом и вышла за дверь. Впрочем, она очень скоро вернулась, толкая перед собой тележку с батареей бутылочек со смесью для кормления. Вскоре из-за двери показалась и вторая медсестра, как две капли воды похожая на первую, так что стало не понятно, которая из них была пленницей на третьем, а какая растерзала на части мою Белую птицу.

Гарпия шла мимо железных кроватей и мурлыкала себе под нос:

Испанская песенка, в которой я понимал каждое слово.

При появлении тележки с бутылочками дети заволновались, стали раскачиваться из стороны в сторону еще сильнее. Гарпия раздавала детям бутылочки, и они жадно сосали молочную смесь. Одна девочка, лет двух, схватила гарпию за руку:

– Ты моя мама?

Гарпия выдернула руку.

– Я не твоя мама. Твоя мама умерла.

Девочка захныкала, и тогда гарпия размахнулась и дала ей пощечину. Я никогда не видел, чтобы били таких маленьких детей. Двухлетние люди драгоценны априори. Даже если у них нет таких прекрасных золотых волос, как у этой девочки. Если бы такую маленькую девочку ударили наотмашь, допустим, в детском саду, воспитателя бы выгнали с работы. Родители подали бы в суд, и воспитателя посадили бы в тюрьму. Об этом бы написали во всех газетах и сняли бы телевизионное шоу. А вокруг этой золотоволосой девочки не подняли шумихи. Она никому не была нужна, хоть и была драгоценна априори. А с никому не нужным ребенком может произойти все что угодно.

Это был этаж никому не нужных детей.

Я подумал, что гарпия поднимет скандал, если обнаружит в детской кроватке взрослого мужика, но она мазнула по мне невидящим взглядом и сунула бутылочку со смесью, как другим младенцам. Халатность медицинского персонала этого сиротского заведения сыграла мне на руку.

Я с ненавистью проводил ее взглядом. Гарпия застыла возле стеклянной двери, поправляя волосы, и пытаясь поймать свое отражение.

– Полкрыла отдала бы за зеркало, – пробормотала она и вышла за дверь.

В замке повернулся ключ. Быть может, тот самый, который нужен мне? Как достать его без кристалла? В задумчивости я посмотрел на детскую бутылочку в своей руке. В голове возникла картина: я лежу в колыбели, которую качает добрая женская рука, рука моей матери. Она дает мне бутылочку, соска касается моих губ – божественное видение. Грудь обожгла жажда. Я потянулся к бутылке со смесью.

– Не пей!

Я очнулся, словно от сна. На соседней кроватке, сложив ноги по-турецки, сидел мальчик в длинной белой рубахе. Он выглядел старше и на фоне других детей казался переростком. В золотых волосах я заметил маленькую корону.

– В этой молочной смеси есть секрет, – он говорил смешным голосом, слишком высоким для такого взрослого мальчика, как будто аудиозапись в смартфоне поставили на рапид. – С каждым глотком ты становишься все меньше, пока не превратишься в младенца.

Мальчик показал свою бутылочку и спрятал под кровать. Я свесился вниз и увидел под панцирной сеткой целую батарею таких бутылочек.

– Как ты узнал об этом? – поразился я.

– Увидел во сне. Сны прекрасны, намного лучше реальности. Младенцам можно спать. Бонус последнего этажа.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Артур.

Я с тоской смотрел на бутылочку с соской. Мне хотелось выпить.

– Нельзя, – прошептал Артур. – Как только твой рост достигнет пятидесяти сантиметров, – это рост среднестатистического младенца – тебя сожгут в печи.

Словно в подтверждение его слов, дверь приоткрылась, и в палату, покачивая бедрами, вошла черноволосая гарпия с журналом подмышкой. Полюбовавшись на себя в стеклянную дверь, она извлекла из кармана халата рулетку. Гарпия измеряла рост детей и делала пометку в журнале.

– Я слишком большой для младенца, – забеспокоился я. – Что, если гарпия это поймет?

– С гарпиями – как со страусами, – прошептал Артур. – Если не хочешь, чтобы страус напал на тебя, подними руки вверх. Он решит, что ты выше него, и побоится связываться. Как только гарпия подойдет к тебе, свернись клубком, и она измерит тебя сложенного, как ее рулетка.

– И она не заметит? – поразился я.

– Как вообще можно измерять рост рулеткой? – захихикал он. – Гарпии опасны в пустыне Ада, если собьешься с тропы и выйдешь за пределы Коридора Вечности. Но когда эти птицы обращаются женщинами, они совершенно бесполезны. Думают лишь о внешности, маникюре и нарядах.

Когда стройная фигура в медицинском халате приблизилась к моей кровати, я свернулся клубком. Она склонилась надо мной, и холодный наконечник рулетки коснулся моей спины. В следующее мгновение я почувствовал ее коготь, отмеряющий длину моего сложенного тела на ленте, возле своего лба. Чудо-медсестра записала что-то в своем журнале и отошла. Рука с наманикюренными ногтями опустила занавеску, и палата погрузилась в полумрак.

– Спать, – приказала гарпия и покинула палату.

В замочной скважине повернулся ключ.

– Я должен достать ее ключ, – прошептал я. – Если гарпии такие дуры, можно попробовать. Должен быть способ.

Артур лежал на спине и смотрел в потолок. Дети раскачивались из стороны в сторону, вскинув правую руку. Темнота становилась все гуще, словно плащ злобного демона раскинулся по палате детского дома. Темнота окутывала, проникала в теневую оболочку. Душу наполнило отчаяние. Я совершенно явственно понял, что ничего тут нельзя сделать. У меня ничего не получится. Никогда. Я выбрался из Коридора Вечности, достиг Демонополиса, нашел Восьмиэтажку, добрался до Восьмого этажа. Меня клеймили, били, отбирали душу. Я достиг своей цели. И что же? Никакого Белого балкона нет, а вместо Белой птицы я нашел гарпий.

– Разве человек может существовать без Ангела-Хранителя? – прошептал я сквозь слезы.

– Проклятие этого этажа, – вздохнул Артур. – Гарпии – те еще тюремщики, анубисов нет, но здесь отбирают надежду. Человека можно унизить, бросить в тюрьму, лишить самого дорогого, но надежда, пусть самая призрачная, всегда теплится в его сердце. Отобрать надежду значит уничтожить. Они почти уничтожили меня. Я собирал ключи, как и ты. И застрял на этом этаже, с которого нет выхода. Куда вместо Белой птицы прилетают гарпии. Я потерял надежду. С моей матерью, той, у которой я должен родиться в следующей жизни, случится трагедия, и она не захочет, чтобы я родился. Мне было видение.

Артур привстал на локте, и его губ коснулась слабая улыбка.

– Но ты выберешься, я знаю. Ты должен вернуться. – Он вынул из-за пазухи холщовый мешочек, похожий на мой, но мне показалось, что в него завернут маленький человек. Мешочек благоухал, как роза.

– Отнеси это в Бухту. Тогда я смогу родиться снова.

– Но как ты узнал? Обо мне и о том, что еще не произошло? – поразился я. – Ты волшебник? Пророк?

– Всего лишь сновидец. Мой талант – видеть удивительные волшебные сны. Хочешь, я поделюсь с тобой ими? – Его глаза хитро блеснули. – Только возьми мой холщовый мешочек.

Я взял его мешочек, благоухающий, как роза, и сунул на пазуху. Артур протянул мне свою ладошку. Я взял ее, и глаза мои стали слипаться. Приятная, давно забытая усталость разлилась по теневой оболочке. Я погрузился в сон.

По оживленной улице проносились машины, дома сверкали яркими витринами. «Eat. Sleep. Style. Repeat», – выхватил мой взгляд неоновую надпись. Возле одной из витрин, в которой стояли манекены в свадебных платьях, застыла девушка. Милая, трогательная, со светлыми волосами с рыжинкой. За руку она держала маленького мальчика с медным крестиком на груди. С ним что-то не так, он не обычный ребенок. Предчувствие, тяжелое и черное, словно ночная птица, коснулось моей души. И я увидел другую картину. Девушка, та же самая, такая же светловолосая и милая, но лишенная ноги… Эта несправедливость рвала на части мое несуществующее сердце, но окружающие отчего-то не обращали на эту несправедливость никакого внимания. И на девушку не обращали внимания тоже. Хотя и имели сердца, живые и трепещущие. Словно вместе с ногой эта девушка исчезла тоже. Или умерла. В следующее мгновение девушка без ноги ударилась оземь и обратилась Белой птицей.

– Ты не погибла? – воскликнул я во сне.

– Я жду тебя, – сказала она и заплакала. – Ты так меня напугал! И я так жду тебя…

Это был ее голос. Голос Белой птицы. Серебряный, словно звенят сотни колокольчиков. Мне показалось, что я слышу запах роз, и свечи дрожат перед ликом иконы со святой.

Я проснулся с лицом, мокрым от слез. Это был лишь сон. Я трепетал всей своей теневой оболочкой. Во мне случилась перемена. Никому не заметная, но все же. Как бывает, когда просыпаешься однажды ночью, и понимаешь, что скоро весна. Я смотрел на выступ в покрашенной стене палаты детского дома и вдруг совершенно явственно понял – за ней шахта лифта. Та самая, о которой говорил Степан, в которую можно впрыгнуть и попасть в колодец с выходом из Ада. Но ведь … надо знать свой срок. Темнота окутывала черным плащом. На душе стало тревожно. Когда он, мой срок? Как это узнать? Покрашенная стена высилась надо мной, словно башня. Как вообще проходят через кирпичную стену, даже в Аду? Нужно же какое-то средство. Как минимум специальные слова.

Я в отчаянии закрыл глаза и вспомнил.

Мы лежали на постели. Я гладил ее совершенное обнаженное тело в ссадинах. Содранные колени, синяки на запястьях и груди.

– Я не могу больше, – сказала она. – Я не вытерплю.

– Не надо больше терпеть, – сказал я. – Решено.

Она приподнялась на локте.

– А что, если не получится?

– Я войду в огонь. Я пройду сквозь стену. Но я вытащу тебя. Обещаю.

Собачья морда анубиса в милицейской фуражке кривилась презрением:

«Из-за тебя погиб человек».

Планета Ада, с высоты птичьего полета похожая на лоскутное одеяло. Крылья Белой птицы, светящиеся белизной без защитной вуали.

– А если ты не вернешься? – спрашивал я.

– Я должна вернуться.

«Из-за тебя погиб человек».

– Я не вытерплю, – слова Элины стучали в висках.

– Неужели я предал тебя? – прошептал я.

Я встал с кровати и подошел к выступу в стене. Я обещал тебе вернуться, и я возвращаюсь к тебе. Из Восьмиэтажки Ада. И какая разница, в Аду этот чертов дом или в большом городе? Преграды условны. Тем более если ты умер. Особенно если ты умер, и оставил там кого-то очень важного.

– Господи, помилуй!

Я сделал шаг, прошел сквозь кирпичную стену и оказался в шахте лифта.

Зацепился пальцами за отвесные стены и полез вверх. Я поднимался, словно по черному узкому тоннелю, карабкался, боясь сорваться. Цеплялся за железные перекладины, похожие на лестницу. Было совершенно темно, и я боялся, что сверху полетит лифт и сметет меня. В ушах раздавались щелчки, как бывает, когда лифт отсчитывает этажи. Шаг, еще шаг. Щелчок, еще щелчок. Я зацепился за выступ и выбрался наружу через круглый люк, похожий на колодец.

Я оказался на крыше. По периметру горели красные огни. Пока я поднимался по этажам, на планете Ада наступила ночь, которая продлится месяцы. Было холодно, завывал ветер. Звезд не видно, небо надо мной будто шевелилось. Я услышал злобное жужжание, похожее на пчелиное. Черное небо кишело насекомыми, похожими на тараканов с крыльями. Полчища крылатых тараканов, от которых веяло могильным холодом. «Ночная сторона Ада опасна: ночью просыпаются сильные ветры, ядовитые мухи и ужасные драконы, которые рвут на части заблудшие души», – вспомнил я слова Луи. Зобные мухи кружили надо мной, норовили ужалить. Из трубы Восьмиэтажки валил черный дым. Я понял: это очередная ловушка, придуманная демонами. Зачем я прошел сквозь стену и выбрался на крышу? Из Восьмиэтажки нет выхода, и я пойду на растопку очередной печи, которая заставляет этот чертов дом парить над городом так высоко.

А потом… Я не увидел, скорее, почувствовал его. Огромный черный сгусток в чернильной темноте ночи. Ужасный дракон. Приближался, надвигался, как буран. Как неизбежность. Это конец. Я закрыл глаза и совершенно явственно услышал внутри своей головы голос Луи, Бога кухни: «Душа идет по кругу, мой мальчик. Тебе кажется, что ты дошел до конца, а это, возможно, самое начало. Чтобы побороть этих демонов, надо справиться со своими. Заглянуть им в лицо, как в зеркало».

Наполированный до блеска столовый нож касается страницы меню, и в его зеркальной поверхности отражается текст.

– Можно прочесть наоборот. Это занятно, правда? – звенел в ушах насмешливый мелодичный голос.

Я выхватил из-за пазухи зеркало в простой грубоватой оправе, как меч. В зеркале отразился один из красных огней, горящих по периметру Восьмиэтажки, и оно вспыхнуло колдовским светом. И тогда я понял, окончательно и бесповоротно, как понимаешь, что влюблен, – это не дракон. Это дирижабль. Огромный невероятный шар. Прекрасный крылатый змей, похожий на большую пузатую рыбу с маленькими плавниками. Мне даже удалось прочитать надпись на боку – «СССР Б-52». Я направил зеркало на злобных мух, снующих вокруг, и увидел снег. С неба летел снег. И он не пах серной кислотой, как дождь в пустыне Ада. Из-за того что Восьмиэтажка поднялась слишком высоко, или из-за чего-то еще, но это был самый настоящий земной снег. Прекрасный, прохладный, невероятный! Белые хлопья, как в стеклянном шаре, который дарят на Рождество. Или в сказке.

– Сюда! – закричал я непослушными губами, размахивая руками. – Пожалуйста…

Дирижабль снижался. Он причаливал, в этом не было сомнений. Я не верил сам себе.

– Чудо, – прошептал я сквозь слезы.

Дирижабль опустился так низко, что гондола почти коснулась крыши. Упал толстый канат, потом еще и еще. Это были гайдропы, которые нужны для причаливания. Откуда я это знал, я понятия не имел! Из люка выпрыгивали люди в кожаных плащах и форменных фуражках, команда дирижабля.

– Ты откуда тут взялся, парень? Бессмертный ты, что ли? Как ты выбрался из этой задницы? – рассмеялся веселый аэронавт с ямочками на щеках и бросил мне гайдроп. – Помогай!

Аэронавты натягивали гайдропы, помогая дирижаблю причалить. Восьмиэтажку накрыло шапкой воздушного шара. Огромный купол наплывал, заслоняя собою снежное небо, и мне показалось, что вместо веселого аэронавта я вижу Луи, Бога кухни, а вместо другого, с пышными усами, – парня с синдромом Дауна в солдатской шинели не по размеру, крест которого я взял. Тут был Степан, который научил меня проходить сквозь стены, и быстроглазая девушка-лисица Кицунэ, познавшая любовь, и даже надменный блондин, который наколол меня с корнем мандрагоры, тоже почему-то оказался среди аэронавтов. А еще женщина, пожилая, со строгим лицом и изогнутыми дугой бровями, которую я так часто видел в своих видениях. Это была моя команда. Не тени, а люди. Настоящие люди, которые есть даже в Аду. Это были мои люди. Я тянул гайдроп изо всех сил, удерживая его одеревеневшими пальцами, и плакал, и смеялся.

Черная тень метнулась ко мне и вцепилась мертвой хваткой.

– Отдай мне твое зеркало, младенец, и возвращайся в кроватку!

Меня настигла гарпия. Вид у нее был престранный – она трансформировалась наполовину. Видимо, сильно спешила. Обнаженное тело, из которого местами торчали перья, словно у не до конца ощипанной курицы. На плечи накинут медицинский халат. Злобные глаза испепеляли, и в следующее мгновение в плечо мне вонзился длинный наманикюренный коготь красного цвета, точно такой же, как тот, что я доставил на кухню Луи. Я взвыл и направил на нее зеркало. Раздался визг, от которого заложило уши, а снежинки закружили в буране, взвившемся до небес. Гарпия завертелась вокруг своей оси и обратилась мертвой птицей, похожей на тех, что умирают, врезаясь в оконное стекло. Только в разы больше. Возле дохлой гарпии лежал ключ с головкой в виде короны.

– Это тебе за Белую птицу, – прошептал я, сунул ключ за пазуху и бросился к люку гондолы.

Словно во сне я поднимался на борт дирижабля. Моя Белая птица погибла, но на помощь пришел дирижабль. Он увезет меня из этого Ада. Тот же самый дирижабль, «СССР Б-52», который меня в него и привез. Это-то и было самым удивительным.

В кабине было два штурвала, похожих на корабельные, – направления и высоты. Место за штурвалом высоты занял парень с ямочками на щеках, который бросил мне гайдроп. Возле другого стоял человек с веселыми черными глазами. Не в кожаном плаще и форменной фуражке, как другие аэронавты, а в тулупе, как крестьянин. На его плече сидел сокол. Я сразу понял: это капитан, командир дирижабля.

Капитан обернулся. Сокол посмотрел на меня умными глазами.

– Заключенный? – строго спросил он.

– Нет, – быстро сказал я. – Демон. Доставщик. Потерял смартфон. И самокат. Упал на крышу.

– Хорош! Слишком красивый для доставщика, – подмигнул он. – Заключенный! Не боись. Мы в тюрьме, как и ты. Своего не бросим.

Страшная догадка кольнула иголкой.

– Скажите, а этот дирижабль идет на пристань Ада, откуда колонна направляется в Коридор Вечности? – вкрадчиво спросил я.

Капитан расхохотался.

– Идет и туда. Но разве тебе туда надо?

Сокол склонил голову и посмотрел на меня внимательным взглядом.

– Получил ты по вере своей, пострел. Погладь птицу на счастье.

На борту дирижабля не чувствовалось ядовитых испарений и гари демонских печей. И было совсем не жарко. Казалось, я нахожусь на земле, у себя дома или в кафе.

– Как будто и не умирал, – криво улыбнулся я. – Этот корабль – просто фантастика!

– Хороший аппарат, – довольно кивнул капитан. – «СССР Б-52», дирижабль полужесткого типа. Длина сто десять метров. Крейсерская скорость сто десять километров в час. Работает на солнечных батареях, ему не нужна дозаправка.

– Что в баллоне? Что поднимает дирижабль в воздух? Водород, гелий?

– Другое вещество, – улыбнулся капитан. – Особый рецепт.

Мы плыли над горами. Они лежали внизу, словно огромный серый дракон, покрытый шипами, едва различимый в темноте.

– Как называются эти горы? – спросил я у капитана.

– Горы Максвелла. Одиннадцать километров над уровнем моря, до тысячи километров в длину.

– Почему Максвелла?

– В честь парня, который их открыл. Или демона, точно не знаю.

– А вас как зовут? – спросил я.

– Харон, – поклонился он. – Правда, я ношу это имя со дня своей смерти. С тех пор, как стал капитаном этого воздушного судна, – с достоинством добавил капитан.

– Артем, – сказал я.

– И тебе тоже осталось носить это имя не так долго.

Ветер разыгрался над горами, дирижабль потряхивало. Мне показалось, внизу мерцают огни, словно кто-то разжег костры.

Один из членов команды бросил на Харона тяжелый взгляд, развернул на приборной панели бумажную карту, ветхую, казалось, она распадется на части, и вдруг закричал.

– Право до отказа! До отказа!

– Отставить, штурман! Все под контролем, друг, – тихо отозвался Харон и указал взглядом на смартфон, лежащий на приборной доске.

На дисплее была электронная карта с траекторией полета и движущейся по ней желтой стрелкой.

– Навигатор, как в такси. Идем по навигатору. Если навигатор забарахлит, идем по соколу. – Птица на его плече склонила голову набок. – Не боись, не пропадем.

Штурман с недоверием посмотрел на навигатор и угрюмо склонился над собственным прибором, похожим на старый приемник, снабженный множеством проводов.

– Фантомные боли, – тихо сказал Харон. – С ним это бывает, когда идем над горами. Эти ребята – команда дирижабля, потерпевшего крушение в тридцатые годы прошлого столетия. Экипаж получил приказ спасти полярников с дрейфующей льдины. Дирижабль шел им на помощь, был сильный туман, плохая видимость, «СССР Б-52» потерпел крушение, врезался в гору. Аэронавты шли по картам начала века, на которых просто не была обозначена та гора. Местные жители разложили костры, чтобы привлечь внимание аэронавтов, но экипаж только удивлялся огням. Та катастрофа поставила крест на дирижаблях в СССР.

Я смотрел на штурмана в кожаном плаще, потемневшего из-за пронзившей его фантомной боли. Тела давно нет, оно истлело в пожаре, охватившем гибнущий дирижабль, а боль осталась. Темнеет в заблудшей душе. Не отпускает и после смерти.

Как только горы Максвелла остались позади, на горизонте возникла полоска света. Небо просветлело, и вскоре стало желтым, как и на той стороне, за горами, но невероятно ярким, словно предрассветным, хотя солнца и не было видно. От вида этого ярко-желтого неба и на душе моей стало светло. Изменился и ландшафт планеты. Кратеров не было видно, скорее, похоже на равнину, хотя и без растительности.

– Другой мир, – выдохнул я. – Словно мы и не в Аду. Кто бы мог подумать, что эта планета может быть такой.

– Эта планета не имеет собственного света. Лишь отражает чужой. Кто знает, чей свет отражает это место?

Ветер никак не давал СССР-Б-52 причалить, но наконец нос дирижабля, похожего на большую рыбу с маленькими плавниками, уперся в причальную мачту. «СССР-Б-52» доставил меня в Бухту Перерождения. Тот же самый дирижабль, что принес меня в Ад. Это-то и было самым удивительным.

Лифт причальной мачты опускал дирижабль. Гондола коснулась земли.

– А может, останешься, друг? – спросил Харон, когда мы десантировались. – Я тебя всему обучу. Станешь настоящим аэронавтом.

Ветер развевал его черные волосы. Ветер дальних странствий, невероятных путешествий и приключений. Причаливший дирижабль медленно поворачивался вокруг причальной мачты, как флюгер. Прекрасный, словно неземное существо. Дрейфовать на таком после смерти над планетой, которая сверху похожа на лоскутное одеяло, мягкое и уютное, между Адом и Раем, по волнам моря, структура которого такова, что оно переходит в небо, стоит подняться выше. Фантомная боль на дне теневой оболочки сжалась узлом. Я покачал головой.

– Я должен вернуться.

Климат по другую сторону гор явно изменился. Стало прохладнее, ветренее, море не так пахло серой и было похоже на привычное земное море. Я окинул взглядом пустынный берег. У самой кромки моря, словно антенна, возвышалась еще одна причальная мачта, а перед ней я заметил строение в виде куба из стекла. Куб это светился желтым светом, и я понял с неотвратимостью, с которой вдруг понимаешь, как решить задачку, что все никак не давалась, – именно этот стеклянный куб и освещает все вокруг, как солнце. Именно из-за него небо выглядит таким ярко-желтым. Небо на планете, которая погрузилась в ночь. И серой пахнет меньше тоже именно из-за этого светящегося, как солнце, куба.

– Мощные лампы установлены в этом стеклянном доме, – криво улыбнулся я.

Харон взглянул на меня своими веселыми глазами.

– Это не дом, пострел. Это таможня.

Я подумал, стоит мне войти, и я вмиг ослепну. Как минимум из-за такого яркого света будут болеть глаза. Но внутри стеклянного светящегося куба мне, напротив, стало спокойно и уютно. На входе стояла рамка металлодетектора. Я прошел сквозь нее и увидел багажную ленту. На встречу мне вышла дама. Она сидела за монитором компьютера за стеклянной перегородкой и, по всей видимости, досматривала багаж. Сначала мне показалось, что не сидела, а стояла – Мико, суицидальная хостес с седьмого этажа, была высокой, но эта дама казалась самой высокой, кого я вообще видел при жизни и после смерти. В два человеческих роста, она едва не задевала потолок стеклянного куба золотым венцом, похожим на корону. В черном плаще с капюшоном, похожем на инквизиторский, дама опиралась на меч с золотой рукояткой. Бледное лицо с правильными чертами было благородным и совершенно бесстрастным.

Дама наклонилась и взяла пластиковый бокс, стоящий на полу, возле багажной ленты.

– Алкоголизм, оружие, колдовство, прелюбодеяние и другие смертные грехи? – поинтересовалась она.

Я в растерянности пожал плечами.

Дама обвела меня взглядом-рентгеном. Ушла за стеклянную перегородку и вернулась с аптекарскими весами, массивными, из чистого золота. Меч был в ее правой руке, а весы – в левой.

– Девять ключей, – сказала она.

Свет золотых весов ослепил меня, и мою теневую оболочку пронзил страх. Я явственно понял, что-то не так.

– Но их всего восемь, – пролепетал я.

– Должно быть девять, – проговорила она ледяным тоном. – Но… типовое строение, проект не предусматривает девятого этажа. Меня предупреждали. Это ничего. Ведь многие младенцы рождаются недоношенными.

Я мелко закивал и полез за пазуху. Перо Белой птицы, магическое зеркало, медный крестик на веревочке, ключ с головкой в виде короны, который я наспех засунул за пазуху после схватки с гарпией, холщовый мешочек, но не мой, а Артура… Моего мешочка с ключами не было. Я потерял его. Выронил во время драки с гарпией, когда выхватил зеркало.

В ушах звучала колыбельная, которую пела гарпия.

– У меня нет ключей, – прошептал я и заплакал. – Это ужасно…

– Это справедливо. Каждый получает то, что ему полагается.

Я схватился руками за голову, сжимая до боли. Светловолосая девушка на ступенях мерзнет на ветру, а мимо проносятся машины. Серьги с изумрудами. «Из-за тебя погиб человек». Я должен вернуться. Семь ключей Артура и еще один, от последнего этажа. Будет восемь. У меня есть восемь ключей.

– Они не мои, – проговорил я, проклиная чертову Восьмиэтажку с ее типовым проектом, мальчишку с короной в золотых волосах и вообще все на свете. – Меня попросили лишь передать их.

Я вынул из-за пазухи мешочек Артура.

Дама не заглянула в него, а лишь бесстрастно пожала плечами.

– Всего семь?

Она бросила мешочек на правую чашу золотых весов. Чаша долго оставалась в привычном положении, но наконец медленно опустилась. Дама кивнула:

– Этого хватит.

– Тогда, быть может, хватит и одного? – стал торговаться я. – У меня есть ключ. Один, зато он от последнего этажа.

– Одного мало.

И небрежно, броском опытного баскетболиста она отправила мешочек Артура в другую пластиковую коробку. Эта коробка была доверху набита холщовыми мешками, одинаковыми, и мне вдруг показалось, что это не коробка вовсе, а каталка, на которой младенцев в роддоме развозят по палатам для кормления. Бесценные туго спеленатые свертки лежат в ряд, как пирожки на противне.

Дама обернула ко мне прекрасное лицо.

– Ваши ключи?

– У меня их нет. Вы же знаете.

Бесстрастным тоном, каким выносят приговор в суде, она проговорила:

– Отойдите от металлодетектора и покиньте куб.

– Я должен вернуться! Вы понимаете, есть девушка…

Прекрасное лицо оставалось бесстрастным.

– Отойдите от металлодетектора и покиньте куб.

Дама с золотыми весами, багажная лента и стеклянный куб таможни поплыли перед глазами и смешались в единое цветовое пятно. И тут, словно во сне, я увидел, как правая чаша весов в тонкой белой руке поехала вниз, потому что на нее что-то опустилось. Я с силой стер слезы. Это была шелковая подушечка с вышитой на ней гладью райской птицей. Возле дамы в плаще инквизитора стояла бабушка в белом платке, из-под которого выглядывали волосы с проседью, заплетенные в маленькие косички.

– Маб!

Мне показалось, что это не лицо Маб, а совершенно другое – с тонкими чертами и бровями, изогнутыми дугой. Маб была такая маленькая по сравнению с этой огромной инквизиторшей и такая живая и теплая, с таким милым родным лицом, что я засмеялся сквозь слезы.

– А ведь сказала я тебе, пострел, что однажды благодаря подушечке этой твоя жизнь смерть перевесит, – засмеялась она мне в ответ. – Ты мне службу сослужил, теперь и я тебе помогу.

Инквизиторша с массивными весами в левой руке и мечом в правой сделала шаг назад, как солдат в карауле.

– Путь открыт, – сказала Маб, и лицо ее помрачнело. – Ты взял чужой крест, тебе будет непросто. И как же ты теперь без Белой птицы? Человеку нельзя без Ангела. Найди своего, он укажет путь и защитит тебя.