Золотой ключ с головкой в виде короны вошел в замочную скважину и сделал два оборота. Я вошел на следующий этаж и бережно положил в мешочек ключ – пятый по счету. В следующее мгновение на мою голову обрушился удар, и я повалился на пол.

– Своим поведением ты позоришь коллектив и заслуживаешь общественного осуждения. Позор пьянице! – услышал я.

Я поднялся выше на один этаж и теперь понимал каждое слово демонов. Двое анубисов в форме милиционеров из восьмидесятых потащили меня куда-то. Со скрипом открылась дверь, и я оказался в небольшой комнате с решеткой на окне, линолеумом на полах и ободранным дерматиновым диваном в углу. За столом у окна сидел сержант с лицом добермана, который что-то писал. Анубисы кинули меня на диван.

– Напился, скотина, – сказал сержант, не отрываясь от протокола.

– Как стекло, гражданин начальник, – отрапортовал я и снова получил удар, на этот раз под дых. Я согнулся пополам и начал кашлять.

– В вытрезвитель его.

Меня потащили под душ. Ледяные струи пронзали до костей, одежда прилипала к телу. Потом анубис в белом халате сделал мне укол.

– Что это? – прошептал я.

– Витаминчики, чтобы ты кони не нарезал, алкаш, – весело отозвался он.

Игла вошла в вену, стены побежали, словно карусель, и вот тут я действительно стал как пьяный.

Милиционер взял меня за шкирку и снова потащил куда-то по коридору. Отяжелевшие ноги не слушались, заплетались, горло полыхало огнем, меня мучила нестерпимая жажда. Анубис прислонил меня к железной решетке, как лист фанеры, и полез за ключами на большом кольце. За решеткой оказалась комната с обшарпанным дощатым полом, где в два ряда стояли железные кровати с подушками и одеялами с белыми и розовыми ромбами. Белья не было. На кроватях спали люди, стоял нестерпимый запах перегара. Анубис подтолкнул меня к свободной кровати и отвесил вдогонку хорошего пинка. Я упал на кровать и заплакал от унижения.

– Зачем вы так? Ведь мы же живые люди… заблудшие души… люди, – я едва ворочал языком.

Милиционер обернул ко мне собачью морду и прищурился.

– А где ты тут видишь людей? Вон тот, – он кивнул на человека с испитым лицом, который храпел по соседству, – пропил деньги, которые жена по крохам насобирала на операцию. А тот по пьяной лавочке забыл выключить газ, и вся его семья угорела, включая беременную жену и двоих детей до семи лет, – он говорил равнодушно, словно зачитывал текст приговора. – Ну а ты сам?

Он сделал эффектную паузу.

– Пропил чужие антикварные серьги с изумрудами и бриллиантами, из-за чего убили человека.

Я уселся на кровати. Сердце грохотало в груди.

– Что смотришь? Память отшибло? – ехидно спросил анубис. – Все уверяют, что попали сюда зря. Думал, попал сюда по ошибке? Из-за колдовского ритуала, проклятия, которое на тебя наложила жена? Нет, друг мой. В протоколе все зафиксировано. На этот раз ничего не выйдет. Будешь сидеть до скончания времен.

Послышался грохот железной решетки, которую запирали ключом, и звук отдаляющихся шагов по коридору.

Тело болело от ударов, горло горело жаждой. Я запустил руку за пазуху и похолодел. Белого пера, кристалла и мешочка с ключами не было. Милиционеры меня обокрали. Я упал на подушку без наволочки и заплакал.

Неужели это правда, и из-за меня действительно погиб человек?

За решеткой напротив нашей камеры висел советский плакат. Пионер с ехидным лицом выводит на доске слово «Спирт», в котором буква «И» зачеркнута и заменена на «О». Ниже подпись: «Буква „О“ – сила, буква „И“ – могила». Рядом располагалась доска позора, на которой были фотографии каждого, кто попал в вытрезвитель. И когда только эти твари успели их сделать? Нашел я и свою постную физиономию с круглыми глазами и мокрыми волосами, видимо, сразу после ледяного душа. Стыд и отчаяние наполнили мою душу, а в горле загорелось – я до чертей хотел выпить.

Стыдить заблудшие души было фирменным стилем анубисов Пятого этажа. Они постоянно называли нас алкашами, позорным пятном на теле общества и угрожали «накатать телегу» по месту работы. На меня нападала тоска, а прочий контингент реагировал сдержанно. Привыкли.

Клиентов вытрезвителя было двенадцать, среди них несколько престранных персонажей. Например, граф из Тулузы в съехавшем набекрень парике и камзоле, с носом лилового цвета. Но самым колоритным оказался крупный темнокожий парень в кроличьей шапке-ушанке с развязанными ушами и дубленке, которого звали Бадави, но Петрович, тот самый, с испитым лицом, что пропил деньги жены на операцию, называл его «астроамериканец». Впрочем, Бадави прибыл из африканской страны. Там он был чуть ли не принцем. Приехал в Москву учиться в институте, спился и замерз зимой под забором.

Попадали в вытрезвитель и женщины. Они размещались отдельно от мужчин, но возбуждали живой интерес.

– Женский алкоголизм не лечится, – назидательно говорил Петрович и рассуждал о пользе объединения мужских и женских палат.

Шли разговоры и о том, что клиентов вытрезвителя обычно наутро отпускают. Многие готовы были даже выложить за это двадцать пять рублей – когда же отпустят нас?

Но отпускать нас не собирались. Анубисы строили нас и вели на работу. Посреди комнаты с покрашенными стенами стояла бочка, как пивная, только в несколько раз больше. Мы должны были подходить к раковине в углу с ковшиком, наливать в него воду, а потом наполнять бочку. Мне казалось, двенадцать человек справятся с этой задачей в два счета, но я, как и мои товарищи, сделал уже несколько ходок, а уровень воды в бочке оставался прежним. Бочка была бездонной.

Мне показалось, что пахнет спиртом, я почувствовал жжение в горле, а рот наполнился слюной. Тогда я зачерпнул из бочки и поднес ковшик к носу. Клянусь, это был спирт! Жадными губами я припал к ковшику, словно к телу любимой женщины, осушил его до дна и занюхал кроличьей шапкой Бадави, которая почему-то оказалась у меня в руках. В голове помутилось, и я упал без чувств.

Очнулся я на железной кровати без постельного белья, за решеткой. Голова гудела, во рту сушняк – классическое похмелье. Но дело было даже не в этом. На душе было так черно, как было, наверное, только когда моя нога впервые ступила на эту чертову планету. И неудивительно! Ведь перо Белой птицы больше не согревало мою погибшую душу. Кристалла тоже не было, и я не мог произнести слова заклинания и исследовать этаж в поисках следующего ключа. Мне казалось, что все кончено. Я совсем один, и помочь мне некому.

Позднее все повторилось: анубисы повели нас наполнять спиртом бездонную бочку. Увидев ее, я дернулся назад.

– За стенку захотел? В следственный изолятор? – прикрикнул на меня милиционер. – Учти, там отрубают правую руку.

Стиснув зубы, я принялся за работу.

Я много раз давал себе обещание, что это в последний раз, что я больше и глотка не сделаю из чертова ковшика. Потом смотрел на бездонную бочку, и сердце мое вдруг наполнялось весельем, безудержным и бесшабашным, я чувствовал, что мне море по колено, думал: «Была не была, в последний раз!» Пил, и все повторялось опять. Лежа на железной кровати, я вспоминал здание почты с прилавком из товаров за тридцать сребреников, клинику желудочных болезней со смертельной водой, грязный котел, который драил у Луи. Даже печи лагеря смерти не казались мне такими ужасными по сравнению с бездонной бочкой пьянства, пагубной зависимости. Порочного круга, по которому я ходил, не в силах выбраться.

Однажды, когда всех набравшихся разложили по кроватям и они отключились, до меня донесся поросячий визг. Я приподнялся на локте.

– Петрович, – позвал я.

Он перевернулся на другой бок, и я вздрогнул. Мелкие глазки, пятак с двумя дырками. Вместо испитого лица у Петровича было свиное рыло. Я вскочил с кровати и стал стучать по железной решетке.

– Помогите!

Послышались торопливые шаги, и в палату вошли двое анубисов. Пока один из них отпирал замок, другой открепил фото Петровича с Доски позора и порвал. Они положили Петровича со свиным рылом на носилки и унесли. Кристалла при мне больше не было, однако я был уверен, что Петровича, превратившегося в свинью, сожгут в печи. Адской печи, которая заставляла Восьмиэтажку парить над Демонополисом. Та же участь ждала и меня.

Я сел на кровать, опустив плечи, по щекам текли слезы. Рот наполнился ядовитой слюной: я снова хотел выпить. Стараясь избавиться от наваждения, я сжал голову руками и услышал какой-то шум. Из стены вышел человек и остановился возле моей кровати. Белая горячка? Я смотрел на него во все глаза. Это был пожилой мужчина, тоже тень, заблудшая душа теневого вида, но более яркая и четкая, что ли. Более светлая. Клетчатая рубашка, штаны, висящие мешком, но при этом одежда не выглядела неряшливо. Он был весь в копоти, словно погорелец, а вот же – светлый.

– Кто вы такой? – в изумлении спросил я.

Из коридора послышались шаги. К решетке приблизился анубис.

– Кто здесь?

Он замер на месте. Анубис повел мордой с шорами на глазах, принюхался, потом вынул из кармана телефон и провел пальцем по экрану. Ничто не вызвало его подозрения, он не заметил человека.

– Как вам это удалось? – шепотом спросил я, когда шаги анубиса растворились в тишине ночного коридора.

– Зови меня Степаном, – сказал он.

– Почему милиционер вас не увидел? Как вы проходите сквозь стены? Есть какое-то средство? Это кристалл, да?

Степан улыбнулся и присел на мою кровать.

– Это чудо, посланное Богом.

– Разве Бог существует в Аду?

– Существует. Если я верю в Него. Почему ты плакал?

– Мой сосед превратился в свинью, и его унесли, чтобы сжечь в печи. Меня обокрали. Забрали вещи, которые дал мне кто-то очень важный.

– Кто же это?

– Белая птица. Я упал, и без ее пера не могу подняться.

– Никто не смеет забирать то, что дал тебе твой Ангел-Хранитель, – убежденно сказал Степан.

Он поднялся, подошел к решетке и прошел сквозь нее. Я тер кулаком глаза, силясь понять: это происходит на самом деле или я напился до чертей? Степан исчез, а я обвел взглядом палату с железными кроватями, на которых храпели мои коллеги по Пятому этажу. Все как обычно, только кровать Петровича была пуста. Я уже стал думать, что больше не увижу Степана, и всему виной посталкогольные глюки, как он появился снова, прошел через решетку и подошел к моей кровати.

– Твое?

В его руках были мои сокровища, добытые в Аду: перо Белой птицы, Красный цветок и мешочек с четырьмя ключами.

Из глаз хлынули слезы – в вытрезвителе я вообще сделался сентиментальным. Я хотел было поцеловать руку Степана, но он испуганно отдернул ее.

– Что ты, мне это ничего не стоит, а тебе хоть какое-то облегчение.

Этот человек в копоти был таким белым, что аж светился.

– Как ты тут оказался? – поразился я.

– Поднялся с Первого этажа.

Он снова присел на край моей кровати и вздохнул.

История Степана

– Я родился в России, в семье богатых казаков. В двадцатые годы, еще мальчиком, уехал из страны и оказался на юге Франции, в благословенном краю виноградников. Когда подрос, устроился работать садовником в богатый французский дом. Мне нравилась моя работа, я смотрел через виноградную лозу на высокое синее небо, в котором парили птицы. Она была дочкой хозяина, наследницей старинного рода. Ее звали Анна. У нее были невероятные черные глазища. – Степан улыбнулся. – Мы полюбили друг друга. Отца ее, понятное дело, перспектива породниться с простым садовником не вдохновляла. Он пригрозил, что лишит Анну наследства. Я решил уйти по-английски, встал в пять утра, взял свой деревянный чемоданчик… Открываю дверь домика прислуги, а она стоит на пороге. «Я проснулась, на сердце неспокойно» – и глядь на мой деревянный чемоданчик. Я прижал ее к груди и понял: вот не сойти мне с этого места, стреляйте меня, не могу с ней расстаться. Мы поженились, зажили своим домом, родились двое детей. Отец Анны сменил гнев на милость. Жить бы и радоваться, но началась война. Я участвовал в сопротивлении, после войны меня как эмигранта первой волны выдали СССР. А на родине отправили в лагерь на десять лет. За десять лет многое может измениться, особенно если провел их в тюрьме. Есть такая примета: если тебе кто-то пишет, значит, выживешь. Значит, ты кому-то нужен. Я все время думал об этом. Но какие письма на зону из Франции? Однажды мне приснился сон. Лист бумаги, по которому бегут буквы, быстрые, неровные – ее почерк. Моей француженки. Я даже прочитал во сне «Mon ami[2]» – она так меня называла. Глупо, но я все время вспоминал этот сон, бережно хранил в сердце. Я вышел через десять лет. Анна действительно писала письма – ни одного из них я не получил. Искала меня, посылала запросы через Французское посольство. Меня вызывали в КГБ. Уехать я не смог… Осел в Воронеже, женился на доброй, хорошей девушке. Родилась дочка. Мы жили в частном секторе, в доме с роскошным садом. Мне было хорошо там, я смотрел сквозь переплетенные ажурные ветви яблонь на высокое синее небо. Покупал в киоске газету «Юманите». Новая жена за это очень на меня обижалась. В девяносто первом Анна умерла, детям ничего не оставила – все свое наследство завещала мне. Французские дети, которые считали, что я бросил мать, и не могли меня простить, через два дня после похорон приехали в Воронеж, в частный сектор. Я переписал на них все наследство, себе не оставил ни франка. Через год умер и я, в пожаре, который случился в нашем доме. После ухода Анны я ждал смерти как спасения. Но даже смерть не соединила нас. Она попала в Рай, а я сюда. Ожидание не может соединить, нужно другое. – Он коснулся своей груди. – Что-то тут. Я понял, что из этой тюрьмы я точно должен выбраться.

Скрипнула пружина, он поднялся с кровати. Глаза Степана блестели.

– В Восьмиэтажке есть лифт. – Он указал на выступ в стене. – Лифт тут. Демоны вывели его из строя, чтобы заблудшие души не сокращали свой срок в Аду. Шахта лифта переходит в колодец. Из него можно выбраться наружу. Но портал открывается не всем. У каждого свой путь и свой ключ.

– Как вы проходите сквозь стены? – вскричал я.

Степан улыбнулся.

– Рай в твоей душе. И Ад тоже. Те же башни, метро и доставщики еды. То же здание почты. Те же испытания. Чтобы попасть туда, необязательно умирать. Грань между Адом и земной жизнью условна. Что ж говорить о стенах? Есть то, что важнее. Я должен к ней вернуться. Это важнее. Думаю, это должно тебе помочь. Прощай.

Он сделал несколько шагов и вошел в выступ в покрашенной стене. Я потрясенно смотрел в стену, сквозь которую только что прошел человек. Вскочил и стукнул по стене кулаком. Костяшки заболели, я разжал пальцы и осторожно коснулся рукой своей теневой груди.

На кровати были разложены мои сокровища: кристалл, мешочек с ключами и перо Белой птицы. Я сел на кровать, посмотрел на свои руки с черными ладонями и вдруг осознал, как потемнел сам. Я упустил что-то. Что-то очень важное, быть может, самое важное. Я заплакал. В комнате, наполненной ядовитыми парами Ада, смешанными с запахом перегара, я почувствовал аромат цветов. Перо благоухало и светилось в темноте, напоминая лепесток розы. Я с силой стер слезы со щек.

Я должен вернуться.

Той ночью я решил завязать. Утром анубисы привели нас на работу; я снова наполнял ковшиком бездонную бочку. Клиенты вытрезвителя пили из бочки, падали без чувств, и анубисы отгружали их, как бревна, в палату. Я чувствовал запах спирта, в горле горело. Я представлял, как спасительная жидкость течет по нему, и жар отступает, а голова наполняется приятным туманом. Однажды я почти сорвался, склонился над ковшиком, но вдруг увидел в нем отражение свиного рыла с пятаком и отшатнулся. Схватился за свое лицо, ощупывая нос и рот. Я выплеснул спирт из ковшика в бочку и огляделся по сторонам. В комнате остался я один.

– Смена закончилась, – крикнул мне анубис. – На выход.

Я удивленно смотрел на него. Милиционер собирал пустые ковшики и сопровождать меня не собирался.

– Что смотришь? Забыл, откуда пришел? – бросил он через плечо. – Перевоспитали тебя. Иди давай. Далеко все равно не убежишь. Отсюда не выходят.

Я вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Из замочной скважины торчал ключ с головкой в виде короны.

Осеннее утро куталось в туман. Из-за горизонта, окрашивая облака, выползало красное солнце. Возле круглого колодца паслась белая лошадь, грива которой была заплетена в косички. Морщинистая рука крутила ручку. Тяжело дыша, Маб со скрипом поднимала ведро из колодца. В ведре, держась за цепь, сидел седой человек, черный от копоти, в клетчатой рубашке и простых брюках. Выбравшись из колодца, человек спрыгнул на землю. Пробежал по мокрой от росы траве до самого горизонта и прыгнул в полыхающее утренней зарей небо.

* * *

Не скрою, не раз я думал о том, что же уготовано заблудшим душам, угодившим на Шестой этаж Восьмиэтажки – этаж похоти. Воображение мое рисовало дикие оргии, в которых участвуют прелюбодеи с искаженными мукой лицами, сцепленные в единый круг, извивающийся, как уроборос. С памятью беда, но мне казалось, что сам я в оргиях не участвовал и не привлекался, потому что я не такой. Я потянул за ручку двери, пахнуло теплом. Я оказался в комнате, обшитой деревянными досками, без окон, освещенной светом одинокой лампочки под потолком. Я решил, это предбанник – пахло баней. В комнате толпились заблудшие души, женщины и мужчины, многие в возрасте, все они были обнаженными. Чувствуя напряжение в паху, я жадно рассматривал нагие тела, но взгляд почему-то все время упирался в длинные груди старухи с накрашенными губами, которые свисали до живота, как уши спаниеля. В углу предбанника стоял стол, за которым сидел анубис с лапами петуха вместо ног и со свистком на шее и выдавал полотенца. Заблудшие души стояли в очереди к двери в противоположном конце комнаты.

Я пристроился в конец очереди и, как на грех, оказался не за юной нимфой, а за каким-то дедом с хитрыми глазами.

– На каждом этаже очередь. Не Ад, а прямо какой-то супермаркет, – заметил я светским тоном, отчего-то чувствуя игривое настроение. – Куда стоим?

– В баню, ясное дело, – блеснул глазами дедок.

– За дверью парная?

– Русская печь.

Я напрягся.

– А как же в ней мыться?

– Внутри, конечно, в тазике, как мылись испокон веков на Руси.

– Так, это мы уже проходили, – пробормотал я, нащупывая за пазухой кристалл.

– Эй ты, почему в одежде? – окликнул меня анубис с петушиными лапами и указал взглядом на дверь, но не ту, к которой тянулась очередь, а другую, возле своего стола.

Это была раздевалка, причем женская. «В кои-то веки в Аду повезло», – подумал я. Звучала негромкая музыка, жарко было до одури. Девицы скидывали платья и юбки, складывали вещи в шкафчики, похожие на те, что бывают в фитнес-клубах. Хихикали, как русалки в заводи, расчесывали волосы, извивались перед большим зеркалом, висящим на стене. В зеркале, впрочем, отражались лишь клубы пара. В тусклом свете показалось, что это не обнаженные женские тела, блестящие от выступившего пота, а скользкие змеи. Меня затошнило, и я отвернулся – и ахнул:

– Ты?

Передо мной изогнулась в соблазнительной позе Лилит. Та самая Лилит, что носила меня на крыльях над Демонополисом! Она смотрела с вызовом. Лилит расплела свою французскую косу, и теперь рыжие волосы спускались по плечам. Она тоже была обнаженной. Не в силах справиться с собой, я пожирал ее глазами, как семнадцатилетний парень, впервые увидавший голую девчонку. Взгляд невольно скользнул вниз: у нее были хорошенькие стопы. Красивые пальчики с аккуратным педикюром. Что за истерику она устроила в прошлый раз?

– Привет, малыш, – сказала Лилит и улыбнулась своей сногсшибательной улыбкой.

– А где же твоя горжетка, сотканная из трофеев? Перья, словно звездочки на фюзеляже военного самолета, – насмешливо спросил я, чувствуя предательскую слабость в ногах.

– Знаю, мы немного повздорили во время последней встречи, – отмахнулась она. – Такое часто случается с парами.

– Ты сбросила меня со стены Капитолия.

Ее руки обвились вокруг моей шеи, и лицо, прекрасное, как рождественский подарок, оказалось совсем близко от моего. Я понял: что-то изменилось.

– Где твои чудесные черные крылья? – спросил я.

– Оставила в шкафчике, ведь это баня, – улыбнулась Лилит. – Я скучала по тебе. Пойдем, поворкуем в комнате отдыха?

Я отстранился – нельзя давать ей волю. «Впрочем, что случится, если я проведу время с Лилит в этой чертовой комнате отдыха?» – подумал я и провел большим пальцем по ее губам. В голове помутилось, перед глазами возникло видение. Машины проносятся мимо. Лестница со множеством ступеней, ведущая к Главпочтамту, светловолосая девушка мерзнет на ледяном ветру в легких туфельках на высоком каблуке. Элина! Ее зовут Элина. Как только я это вспомнил, взгляд мой упал в зеркало раздевалки, спиной к которому стояла Лилит, и в нем появилось ее отражение! Я увидел роскошные черные крылья за спиной прекрасной дьяволицы, а ниже, под круглыми ягодицами, розовыми, как у ребенка, вместо стоп были жуткие звериные копыта. Пытаясь ничем не выдать своего волнения, я отвел взгляд и в тот же миг заметил его. Ключ с головкой в виде короны, который висел на ее роскошной груди, как кулон! Да, я заметил его только что, но разве кто-то мог бы меня осудить?

– Помнишь, на чем мы остановились в прошлый раз? – прошептал я.

– Напомни мне, – проворковала она.

Мои пальцы скользнули вниз по атласной коже, и я резким движением сдернул цепочку с шеи Лилит.

– Ты воплощенное искушение. И очень красивая, в твоей жизни обязательно найдется мужчина, который примет тебя такой, какая ты есть. А я должен вернуться.

Сжимая в ладони ключ, я направился к двери, не оборачиваясь, чтобы ненароком не превратиться в соляной столб, и на ходу пытаясь нащупать кристалл за пазухой. Белое перо, холщовый мешочек… Кристалла не было.

– Ничего не забыл? – услышал я за спиной насмешливый голос.

Я обернулся и посмотрел в ее лицо, искаженное злой гримасой. В руке Лилит был мой кристалл.

– Возьму на память этот сувенир, – ее голос дрожал от обиды. – Я потратила на тебя слишком много времени. И запомни, малыш: против колдовства всегда найдется другое. То, что сильнее.

– Отдай Красный цветок! – в бешенстве потребовал я.

– Красный цветок? Как тебе забили голову эти святоши! – воскликнула она. – Этот кристалл – инфракрасный излучатель.

– Что?

– Прибор, созданный на основе кремния, который делает невидимым. Следующее поколение после эликсира.

Ее лицо потемнело.

– Все свои жизни, сколько их там у тебя осталось, ты будешь жалеть о том, что отверг меня, жалкий человечек. В постели с каждой женщиной ты будешь вспоминать меня! – заявила она, раздувая ноздри и вдруг завизжала противным голосом, похожим на старушечий:

– Мужчина в женской раздевалке!

Все пары женских глаз обратились ко мне, и раздевалка наполнилась визгом, от которого заложило уши. Из соседней комнаты послышался звук свистка. Воспользовавшись суматохой и сжимая ключ в руке, я бросился к выходу. Кто-то падал на пол, я наталкивался на потные голые тела.

«Элина, ее зовут Элина», – думал я. Неужели это правда, и из-за меня погиб человек?