Коридор, темный и длинный, как тоннель, заканчивался бликом окна. Она все смотрела в это окно, слепящее дневным светом. Когда она перевела взгляд на доктора, то совсем не видела его лица.

Он говорил:

– Нет другого выхода… необходима ампутация. Нужно подписать согласие.

Стена была выкрашена наполовину в зеленый, наполовину в грязно-желтый цвет. Четкая линия, разрезающая, разделяющая на до и после. Как мать может такое подписать?

По коридору бежала маленькая девочка с длинными светлыми волосами с рыжинкой. Она так быстро бежала, что стала сначала девушкой, а потом взрослой женщиной.

Маленькая моя девочка.

Бедная моя девочка.

Она то была без сознания, то приходила в себя, и однажды проснулась без левой ноги. Ее ампутировали чуть выше колена.

Еве кололи сильное обезболивающее. Боль была такая, что Ева поняла смысл выражения «лезть на стену». Они сказали, что самые сложные – первые тридцать девять дней, а потом будет легче.

Это вчера тридцать девять, сегодня меньше. Тридцать девять дней. Сорок дней душа летает между небом и преисподней в ожидании своей участи. Так и Ева. Одной ногой в могиле.

Когда Ева только начинала работать корреспондентом, она приехала снимать крупную автомобильную аварию. Человека по пояс переехал поезд. Он умер в больнице через несколько часов, но, когда на место происшествия прибыла их съемочная группа, был еще жив. И Ева, начинающий журналист, как молодая гончая на охоте, учуявшая запах крови, бросилась с микрофоном к половине человека, чтобы взять интервью. Рука оператора впилась в ее плечо железной хваткой:

– Куда ты бежишь? О чем ты хочешь его спросить?

Теперь уж какие съемки…

Боль заключала в железные тиски, выжимала душу. Сквозь раскрытое окно палаты виднелась полоска темнеющего неба, в котором разливался закат. Как живое существо может вытерпеть такую боль? И Ева не стерпела. Она обратилась Белой птицей и выпорхнула в окно.

Она взмыла над Москвой – огромным муравейником, кишащем людьми. Она летела над крышами домов, маковками церквей, увенчанных золотыми крестами, горящими в заходящем солнце. Летела так, как будто умела всегда, просто забыла об этом своем древнем инстинкте. Ах, как была прекрасна эта Белая птица! Ее крылья были такими сильными, она так вынослива, что покрывала огромные расстояния. Она летела несколько часов и, наконец, присела отдохнуть на вазу сталинской высотки. Справа переливалась бегущими строками реклам корона Москва-сити, внизу бежал Кутузовский проспект с воротами Триумфальной арки по центру. В небе летели сиреневые перышки облаков, словно крылья Ангела. В городе зажигали огни. Отдохнув, птица снова взмыла в небо. Ей надо было спешить. Это у людей километровые списки неотложных дел, у птиц не так. Есть одно – главное. У птиц есть высота, ради нее они живут и умирают.

Белая птица покружила над двумя домами, которые располагались углом и стояли друг против друга, образуя колодец двора, приземлилась на подоконник окна с гардинами в масках на седьмом этаже. В комнате были двое. Мужчина сидел за столом, прилипнув взглядом к черному стеклу. Женщина – на краешке кровати, уронив руки.

– Я не любила ее. Да и за что мне ее любить? – проговорила она. – Но такая трагедия… Она никогда больше не будет прежней.

Женщина помолчала, глядя в темноту за окном.

– Ты навестишь ее?

– А ты хотела бы этого?

– Нет, но… я думаю, ты должен. Слышишь? Она ждет тебя.

Он смотрел за окно. Белая птица встрепенулась. Ей показалось, что их взгляды встретились, и он увидел ее, но он видел лишь темноту за окном…

– Я не могу видеть ее такой.

Прошло тридцать девять дней, потом сорок. Прошло три месяца, но легче не стало. Еве сделали первый протез. Учебный, на год. Нога, отекшая после операции, сильно худеет за это время. Дорогие протезы делать со старта бессмысленно. Ева ждала того дня, когда она встанет на протез и пойдет. Она мечтала об этом, когда считала свои тридцать девять дней. Представляла, как наденет протез, словно новую пару туфель, и пройдется по комнате. Представляла, какой будет эта комната – белой, как медицинская палата или бальная зала, залитая солнцем. Вышло не так. Рыжий добряк Егор, ее троюродный брат, который был за рулем, погиб на месте. Для чего выжила она?

Ева стояла в комнате, похожей на балетный класс, куда мама водила ее в детстве. Зеркальные стены, поручни станка, правда, с двух сторон. А вместо учителя танцев, повелевающего сладким голосом: «деми плие», «батман жете», – инструктор, который учил ее ходить заново. Шаг за шагом.

– Отталкивайся носочком… становись на пятку… держись руками.

Тело – умный механизм, все запоминает. Красиво ходить нужно научиться сейчас, потом трудно переучиваться, никакой крутой протез не поможет. Ева слушала советы инструктора, не сводя глаз со своего отражения в зеркале, кивала, но молчала о главном. О казусе, который с ней приключился. Вместо рыжеволосой зеленоглазой девушки она видела в зеркале покойницу со злыми колючими глазами и черными волосами, перемешанными с серебряными нитями седины. Она видела лицо Людмилы.

Когда Ева вернулась из больницы домой, к ней переехала мама. Мама говорила бодрым голосом, часто смеялась, но по припухшим векам заметно было, что она недавно плакала. Мама поселилась на диванчике в углу, но весь день проводила на кухне. Как она говорила, в своем кабинете. Варила, жарила, парила. Пекла сырники и пироги, крутила котлетки, которые Ева так любила в детстве. Однажды даже сама закоптила мясо. А Еве, как на грех, кусок не лез в горло.

Если не надо было идти в клинику, она весь день проводила в кровати. Ева очень старалась и во всем слушала своего инструктора, но красиво ходить у нее не выходило. Она хромала.

Ева вспоминала, как любила убегать от суеты кружащего вокруг своей оси города, опускаться на дно мира, таиться, как ящерица, которая отращивает новый хвост. И как жалела, что на такую медитацию не хватает времени. Теперь времени было сколько хочешь. Жаль только, новый хвост не отрастет. И Ева лежала просто так. Утром к ней в комнату заползало рыжее солнце. Ева наблюдала, как оно заходит за березу, делая ее черной, золотит верхушку, потом лениво выкатывается из-за нее и скрывается за серой стеной дома напротив.

Ева смотрела на окна того дома. Три окна на седьмом этаже.

Мама звала: «Пойдем погуляем. На улице чудесно, такая осень стоит», – но Ева отказывалась. Ложилась на спину, складывая руки замком на груди, и смотрела в потолок. Словно ждала чего-то.

Когда Еве было года три, мама как-то сказала ей: «Давай посчитаем, сколько людей тебя любит». Ей почему-то было важно, чтобы ее маленькую дочку все любили. Они насчитали человек двадцать пять с двоюродными тетками и воспитательницей детского сада. Сейчас у Евы было пятьсот друзей в социальной сети. Многие звонили, но навестить заходила только Соня, та самая коллега, с которой Ева не хотела сближаться. Даже Кристина не зашла. Говорят, она вышла на новую работу, ей не до того. Получается, никто больше и не любит. Ну и не надо. Ева и не хотела никого видеть.

Лежа на кровати, Ева вытянула вперед обе руки, создала прямоугольник воображаемого кадра. Прищурилась и навела кадр на окно седьмого этажа, с гардинами из черно-белых масок.

«И вспомнил Петр слово, сказанное ему Иисусом: прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня. И вышед вон плакал горько».

Зашла мама и сказала загадочно:

– А к тебе гости.

Ева вздрогнула: ей почудилось, что в ее гробу появилось круглое окошечко в небо. В комнату вошла Карина.

Она справилась о здоровье, внимательно слушала Еву, кивая и стараясь не смотреть на ее маленькую левую ногу. А потом достала из сумочки конверт.

– Это тебе на реабилитацию.

Ева так растерялась, что не заметила, как Карина выскользнула из комнаты.

В конверте было двести тридцать две тысячи рублей. Ева смотрела на этот почтовый конверт с разномастными купюрами, которые копились не один год. И вдруг звонко расхохоталась. Впервые после аварии. Ну уж если такая скряга, как Карина, расщедрилась и подарила ей столько денег, крыша мира точно съехала набекрень. Так может, в этом свихнувшемся мире не все потеряно и для такой, как Ева? Она выбралась из постели, надела протез, пошла на кухню и слопала три маминых котлеты.

– А где же Карина? – спросила мама. – Ушла, даже чаю не попила. Что за человек?

Потихоньку Ева начала выбираться из дома.

Попробуйте сесть на корточки, и вы увидите этот мир с совершенно другого ракурса. Так не разглядеть верхушек деревьев, которые весело треплет ветер, чертящих в небе птиц, солнце не слепит глаза. Зато вот травинка, по которой ползет божья коровка, деревья угрожающе шумят и дома давят своим железобетонным авторитетом. Ева увидела мир с позиции человека, который только что научился ходить.

Теперь ей нужно было осознавать каждый свой шаг. Ее пугали скользкие и неровные поверхности. Стало трудно подниматься вверх по ступенькам. Приходилось подтягивать левую ногу, идти не переменным, а приставным шагом. Когда Ева добиралась до верхней ступеньки, она задыхалась и обливалась по́том, а ведь раньше так любила скакать по лестницам вверх и вниз. Инструктор говорил, это потому что теперь у Евы нет своего колена. Если бы колено осталось, гораздо легче было бы адаптироваться и красиво ходить. Ах, если бы в тот день она не села в машину Егора! Зачем она согласилась? Ведь у нее был обратный билет. И деньги пропали…

Еве хотелось в бассейн. По ночам снилось, как она плывет. Мама говорила: «Продует, простудишься». Ева собралась в бассейн тайком от мамы и так же, как и при ходьбе, стала продумывать каждый свой шаг. До мелочей. Вот она разденется (если решится на это), оставит протез в раздевалке. У нас в спортивных клубах нет инвалидных колясок, как в Европе. Как добраться до бассейна? Можно взять с собой костыли. Но костыли с резиновыми наконечниками, а в душевой скользко. От душевой до бассейна идет резиновая дорожка, тоже можно поскользнуться и упасть. Ева боялась.

Неловко вышло и на приеме гинеколога. Ева разделась и только тут сообразила, что не в силах вскарабкаться в кресло. Доктор растерялась:

– Вам помочь?

Как она ей поможет? На руки не возьмет ведь – Ева не ребенок, взрослая женщина. Пришлось звать из коридора маму на помощь.

У Евы появилась привычка перед сном ставить на прикроватный столик вазочку с конфетами и читать любовные романы в мягких обложках, шурша обертками и страницами. С каждым из них она расправлялась так же лихо, как и с вазочкой конфет. За вечер одна книга и одна вазочка. Один – один.

Ева саркастически вскидывала брови:

– Только послушай! Адам коснулся ее бутона любви. Эвелина вся озарилась, замирая от страха и блаженства. Как думаешь, что конкретно имел в виду автор?

И они смеялись вместе с мамой.

Однажды Ева стояла на балконе и почувствовала запах сигаретного дыма. Она уже собиралась уйти в комнату, как услышала голоса.

Сосед сверху, местный активист, говорил:

– Была телка что надо. Я не знал, на какой хромой козе к ней подкатить. А теперь сама как хромая коза.

Сосед заржал.

– Братан, а реально, мог бы замутить с такой телкой?

– Недоукомплектованной? – спросил другой мужской голос.

– Тело негармоничное, мне не нравится. С другой стороны, все бабы недоукомплектованы. У них нет мозгов.

Сверху послышался смех.

Ева посмотрела за окно. Ей показалось, что небо стало черным, словно по нему неслось множество неведомых сущностей.

Почему обидеть хочется именно того человека, которому больше других нужна помощь?

Ева потянула на себя балконную дверь. В сером стекле возникли окна дома напротив, а потом и ее отражение: черные волосы, перемешанные с серебряными нитями седины, злые колючие глаза, обиженная мина старухи. Сосед прав. Разве можно быть гармоничной, если не достает какой-то части тела? У Евы не доставало лица.

С людьми на улице было еще хуже, чем со скользкими поверхностями. Ева кожей чувствовала любопытство, переходящее в неловкость. Часто она считывала жалость. Юбки теперь табу. Только брюки, широкие и мешковатые. Чтобы не заметно. Только широкая одежда. Эта девушка хромает – пусть, но она такая, как все.

Почему так хочется быть обычной, если ты особенная?..

Соня пригласила Еву на мастер-класс. Там учили рисовать по клеточкам. Художник изображал на своем листе простые штуки: овал, треугольник, соединяющие их параллельные линии. Точка, точка, огуречик. Ученики повторяли все шаг за шагом, и через два часа у каждого был готовый натюрморт, словно написанный художником. Слегка косоруким, но все-таки. В конце мастер-класса они выставили мольберты в ряд, как в художественной школе, и лектор предложил им самим выбрать лучшую работу. Выбрали рисунок Евы и устроили ей овацию. Ева растерялась. Как минимум пять натюрмортов в группе были круче, чем то, что изобразила она. Не такие кривые уж точно. У Евы нет ноги, а не глаз. Зачем они так? Ева поняла: люди на мастер-классе тоже видели не ее, а лицо покойницы.

Как-то мама достала с книжной полки альбом с фотографиями и присела к Еве на кровать.

– Вся ваша компания. Суслики, – кивнула она с удовлетворением, показывая на одну из фотографий. – Как дела у Лиды?

– Сидит в декрете.

– Ведет свой кулинарный блог, видела?

Ева пожала плечами. После аварии она редко заходила в социальные сети. Словно боялась среди всех этих счастливых и красивых лиц найти свое.

– А Генка какой волосатый, хоть косу плети. Помнишь, как он был влюблен? Собирался жениться. Звонил по телефону, чтобы спросить тебя, и басом: «Мам!» А я вечно пугалась – кто это? А когда вы расстались, говорит: «Мам, ты как хочешь, а я ее убью!» Как он, не женился?

– Третий раз.

Мама потеряла к Генке интерес и перевернула страницу.

– А Филипп? Подарил тебе томик стихов Есенина, это так несовременно и мило. Как он?

– Лечится от наркомании в частной клинике, – ответила Ева, чтобы она отвязалась.

Мама глубоко задумалась.

– Это ничего, – наконец решила она. – Каждый может оступиться. Пригласи его на чай. А я пойду погуляю, сто лет не была в театре. Когда его выпускают?

– Не стоит возлагать таких надежд на человека просто потому, что он когда-то имел неосторожность подарить томик Есенина, – заметила Ева.

– Ева, надо родить. Хоть от кого-нибудь. Не то будет поздно.

– Из-за ноги?

– Почему же из-за ноги? – пролепетала мама. – Тебе тридцать лет, давно пора…

– Раньше ты никогда об этом не говорила.

Так Ева поняла, что мама, как и все остальные, видит не ее, а покойницу с длинными черными волосами, перемешанными с серебряными нитями седины, и злыми колючими глазами. Покойную Людмилу.

У Евы болела левая пятка. Жгла по ночам зудящей болью пятка, которой не было. Мозг не принимает информацию, что ноги больше нет. Он посылает импульс в несуществующую ногу, но не получает ответа. Поэтому возникает боль. Фантомная боль, боль-призрак.

Врач-реабилитолог делала с Евой такое упражнение: Ева садилась на стул, а доктор закатывала ей между ног большое зеркало на колесиках и ставила его так, что Ева видела только правую сторону своего тела и сохранную ногу. Ева смотрела на отражение правой ноги, и казалось, что левая нога по-прежнему на месте. Такой фокус должен был обмануть мозг, чтобы фантомная боль отступила.

Колдовское стекло отводило Еве глаза. Глядя в высокое зеркало на колесиках, она переступала правой ногой с места на место, тянула носок и вдруг рассмеялась. Казалось, обе ноги при ней. Вроде никакой аварии и не было вовсе. Но тут Ева подняла взгляд и увидела в зеркале свое лицо. Черные волосы, перемешанные с серебряными нитями седины, злые глаза блестят страшным блеском. Она отшатнулась. Фокус с зеркалом не сработал. Призрак ноги продолжал беспокоить Еву по ночам так же, как и призрак Людмилы.

Фантомная боль – как тоска по ушедшей любви. Разрушено, вырвано из сердца, а вот же – продолжает болеть.

Мама долго говорила по телефону, плотно прикрыв дверь своего «кабинета», а потом с озабоченным видом явилась к Еве.

– Мне надо к эндокринологу, таблетки эти не подходят совсем. Папа говорит, азалия завяла. Чего и следовало ожидать – в горшок надо класть лед, другого полива она не терпит. Кто этим будет заниматься? Отца и покормить-то некому. Соседка сделала ему котлеты, дай Бог здоровья… Так и вижу, как она заявляется к нему в своем коротком халатике… – Мама махнула рукой. – Котлеты у нее резиновые, не умеет делать. Евочка, я должна поехать. На неделю, две максимум. Как ты, справишься?

– Поезжай.

– Я наварю борща, сделаю твое любимое мясо, забью холодильник. Ты уверена, что справишься? Если нет, я не поеду. Я бы и тебя с собой взяла, но как же реабилитация?

– Все будет в порядке.

Проводив маму, Ева достала с балкона ведро и швабру, набрала воды и вымыла полы. Все правильно. Надо учиться обслуживать себя самой, не вечно же маме тут жить. Обливаясь по́том, она доползла до стула в кухне, села. Ведро стояло посреди коридора: вылить воду сил не осталось. Ева поднялась, решив прилечь в комнате, сделала шаг и поскользнулась. Растянулась посреди коридора, больно стукнувшись животом. Скользкие поверхности не зря пугали Еву.

Она добралась до кровати, отшвырнула протез, ощупала свою маленькую искалеченную ногу. И закричала. Раз, два и три. Звериный рык разнесся по этажам, клетушкам квартир, в которых люди закрылись, отгородились. Уединились со своими мужьями, детьми и азалиями. Бросили, оставили Еву один на один с ее одиночеством.

Наплакавшись, она уснула, всхлипывая и чувствуя сквозь сон боль в пятке, которой не было.

Белая птица воспарила над комнатой и выпорхнула в окно. Дом таращился редкими желтыми окнами. Сотни квартир, в которых сотни, а может, тысячи людей. Говорят, столько людей сжигали в печах Освенцима каждый день. Несколько тысяч.

Одно из трех заветных окон на седьмом этаже горело красным абажуром. А ровно под ним, на этаж ниже, светилось другое, обрамленное тюлевыми занавесками. За ним хлопотала над нехитрым ужином, громыхала кастрюлями энергичная бабушка Аглая Ивановна, та самая, со следами былой красоты, которую Ева часто встречала на скамейке. Давно, словно в другой жизни. А за столом сидел рыжеволосый мальчик, прижимал к груди желтую, как солнце, мягкую игрушку и улыбался.