Отойдя на один переход, Вэрдэ остановился у безымянной речки. Впереди за лесом вздымалась Ежовая гора: обогнёшь её – и выйдешь к месту многолюдства около болот. Но сейчас туда не надо: Тыкульчу или родных там не встретишь. Надо держаться западнее Моря, отходить к долине.

Он вынул чашку и черпнул из реки. Есть совсем не хотелось. С таким аппетитом прихваченных у Ангивче запасов хватит надолго. Если к тому времени не удастся убить Тыкульчу, будет есть ягоду, сарану, да что угодно, будет голодать, но от задуманного не отступится. Он пока не решил, как будет убивать. Для начала нужно отыскать чум, а там поглядим.

На душе было спокойно, в голове – ясно. Так и должен чувствовать себя охотник. Его не беспокоят домашние заботы, голод и болезни родных, чьи-то насмешки. Все мысли подчинены одной задаче – выследить добычу. Остальное – потом. Остального как бы и нет пока.

Закапал дождь, и Вэрдэ пересел под лиственницу. По туче было видно, что непогода пройдёт стороной. Вспомнилось, как позапрошлым летом они с мальчишками купались в такой же речке, жарили мелкую рыбу на углях, сами жарились на солнце. А когда прилетела туча, Вэрдэ обратил к ней голый зад. Похлопав по заду ладошками, он прокричал «заклинание»: «Солнце! Солнце! Мой зад мокрый, а твой сухой. Выгляни, посмотри, высуши!» И солнце под общий хохот выглянуло из-за тучи. Никто в тот день не говорил, что у него кружит разум. Никто не называл дулбуном.

Когда дождь прекратился, он продолжил путь. Перебрёл через речушку и, обходя Ежовую гору с запада, направился к долине. Вскоре появилась тропа, ведущая к речке Голой. Наверняка Тыкульча поставил чум на одном из своих любимых урикит[7] – там, где Голая, заканчивая блуждать по лесистым предгорьям, двумя падунами ныряет в долину. Красивое место, удобное. Есть где пастись оленям. Есть где охотиться.

Шлось хорошо. Тропа понемногу вела вниз. Сосны укрыли её от недавнего дождя, камни и корни остались сухими, олочи по ним не скользили. Вэрдэ вышел к берегу Голой, где тропа соединялась с более широкой. Остановился и осмотрел деревья. В засеках могли находиться веточки-знаки или комья мха, но их не оказалось.

Голая в этом месте, шипя и плюясь пеной, огибала огромное каменное яйцо, воткнувшееся в её русло. Считалось, что это яйцо, придавившее Килдынакана. Однажды в детстве Килдынакан зевал под деревом и ненароком проглотил вывалившееся из гнезда яйцо. Оно сделало его силачом, непобедимым воином, удачливым охотником. Но Килдынакан не помогал людям, часто использовал силу во зло, и Буга наказал его, сбросив с неба другое яйцо – большое, каменное.

Не став рассиживаться, Вэрдэ пошагал вдоль реки. Хотелось поскорее отыскать стоянку Тыкульчи. Тогда отдохнёт и перекусит, тогда всё спокойно обдумает. К падунам он добрался после полудня. Дальше лучше было не спешить, иначе собаки учуют и поднимут лай. Он сошёл с тропы, через подлесок продрался к скалистому выступу, с которого открывался вид на низину. За шум он не переживал: расстояние слишком большое, чтоб собаки или олени услышали, да и гул падающей воды всё скроет. А вот на скалу нужно лезть осторожно – не спустить камни. Отложив пальму и заплечный мешок, он взобрался на обляпанную красным лишайником площадку, там подполз к краю и глянул вниз.

Река, будто не в силах опомниться от падения, замирала глубокой заводью, затем её русло мельчало и широкой лентой раздвигало лес. Повсюду на мелководье торчали камни, поросшие кустарником островки, кочки, увенчанные мшаными шапками. Застрявшие меж этих препятствий деревья и ветки почти полностью перегораживали реку. Далее лес отступал от берегов, и Голая беспрепятственно лилась через равнину – за это и получила своё название.

Место у заводи, на котором Вэрдэ ожидал увидеть чум Тыкульчи, пустовало. Дядька разбил стоянку не здесь.

* * *

Когда такое было, чтоб кумкагиры убивали друг друга? Они даже не грабили и не воровали. Бывало, некоторые семьи враждовали, но недолго, старейшины их мирили. И до убийства дело никогда не доходило – в крайнем случае могли предупредить обидчика пролетающей над головой стрелою.

Вэрдэ размышлял об этом, жуя вяленую оленину. Он устроился в стороне от места дядькиной стоянки. Когда спустился, обнаружил жерди для чумов, в кустах – морды, которыми рыбачил Уняни, старший сын Тыкульчи. Под укрытием из бересты и ветвей лежали остатки дров. Чернело пепелище прошлогоднего гулувуна – большого костра-дымокура из трёх составленных чумом брёвен. Всё указывало на то, что Тыкульча здесь ещё не побывал. Что-то его задержало. Или увело на другое место.

«Никто не должен видеть меня, – думал Вэрдэ, – никто не должен заподозрить, что я искал Тыкульчу. Иначе – слава первого кумкагира, убившего своего родственника – почти что отца. Даже представить сложно, как к такому отнесутся».

Когда стемнело, он развёл костёр, уже не опасаясь прихода Тыкульчи или того, что дым заметят со стороны. Раскалил плоский, изогнутый камень, напёк на нём лепешки и, обмазав нерпячьим жиром, съел.

Деревья вокруг слились в единую обступившую костёр тьму, вверху угадывалась зазубренная кромка, из-за которой выглядывали звёзды. Отдалённо шумели падуны, и сквозь их шум пробивались мнимые звуки – какие-то взволнованные разговоры, женский смех, удары весла по водной глади, лай собак.

Вэрдэ вспомнил лето, когда на месте у падунов стояло много чумов. В тот год праздновать сэвэкан съехались не только кумкагиры, но и люди других родов. Установили большой ритуальный чум. Перед ним – чичипкан из двух лиственниц. Шаманы окуривали проходящих людей дымом, отчищая тела от болезней, а души от накопившейся за год пакости. После камлания грели на костре кусочки сала, накрест мазали людям тыльные стороны ладоней. Затем в ритуальном чуме начался общий круговой танец, с перерывами длящийся восемь дней. На центральную жердь вешали подарки божествам: отрезы материи, шкурки лис, белок, росомах. Угощали огонь лучшими кусочками, просили здоровья и достатка всем родам. На восьмой день шаманы, закатив глаза, уплыли по эндекит – навстречу задобренным божествам, а вернулись с благополучием на предстоящий год – для всех.

В тот сэвэкан, пока Тыкульча с мужчинами стрелял по деревянной фигурке оленя, мать вручила Вэрдэ еловую ветвь. Взявшись за руки, они трижды обошли свой чум, упрашивая Бугу отблагодарить их за добрые дела. И Буга отблагодарил: Вэрдэ достался расшитый жёлтыми и синими узорами аргабас – красивый и тёплый.

Вместе с воспоминаниями подступала обида. А за обидой – злоба. Не хотелось думать, что мать позволила отдать его в работники шаману, что обещала навестить и не навестила. Думать не хотелось, но мысли лезли, лезли… Энё тоже помышляла избавиться от него? И для неё он бесполезный придаток, посмешище семьи, дулбун, живое напоминание о позорном прошлом? Вэрдэ понимал, что начинает ненавидеть мать, как и остальных. И себя ненавидел, за то, что ненавидит её. Нет, всё не так, не так!.. Это Тыкульча запугал её, заставил… Убить его – и всё исправится. Не смог убить иглой белку, а Тыкульчу сможет. Это ведь и не убийство, а спасение себя, борьба за жизнь, судьбу, за место рядом с матерью.

Лёжа около углей, он долго размышлял: дожидаться Тыкульчу тут или продолжать поиски? Уходить от падунов не хотелось. Но что, если дядька вовсе не придёт сюда? Всё-таки лучше утром отправиться на запад, к крутой излучине Несущей воронки реки. Если Тыкульчи нет здесь, значит, остановился на одном из ближайших урикит. Он ведь не мог приходить на Кражу оленьих душ издалека.

Утром Вэрдэ преодолел протоки на мелководье и берегом Голой двинулся через равнину. Он понимал, что в раннее время не встретит кочевье, но всё-таки торопился миновать открытое место, где заметен издалека. Лучше было бы обойти с юга, через лесистые холмы. Если разминётся с Тыкульчей – увидит по следам. Но на холмах нет хорошей тропы: путь увеличится вдвое и отнимет много сил. К тому же там на холмах – лес с мёртвыми лицами.

Когда-то пришедшие из-за Моря предки сражались с мойогирами и баргутами за право кочевать по этим землям. Тогда проливалось много крови. Однажды ночью воины спустились из леса и убили всех мужчин на многолюдстве. Они предполагали, что души убитых наверняка отправятся их преследовать. Потому уходили через лес, где заранее сделали на деревьях стёсы с вырезанными лицами. Души врагов, двигаясь по пятам, вселились в изображения на деревьях и не смогли за себя отомстить.

«И мне, прежде чем убить Тыкульчу, нужно вырезать на стёсе лицо, – подумал Вэрдэ, – просто так он меня не отпустит, но я всё предусмотрю, обману его даже мёртвого».

Тропа извивалась по равнине, то отдаляясь от берега Голой, то возвращаясь к нему, огибала болотистые поймы, взбиралась на пригорки. Свежих следов видно не было. Вэрдэ решил передохнуть в березняке, где не будет заметен. Дойдя до деревьев, он замер. На одной из берёз была недавняя засечка и вставленная в неё ветвь. Указатель Тыкульчи. Так дядька сообщает другим семьям, где остановился. Вершина ветки указывает направление – северо-запад. Три маленькие зарубки – расстояние.

Вэрдэ присел на валежину, в задумчивости почесал нос. Почему Тыкульча ходил к Ангивче из такой дали? Он мог перекочевать к падунам и даже дальше на восток, а уже оттуда наведаться к шаману. Скорее всего, Тыкульча осматривал охотничьи места, примечал, где лучше встать семьями, а заодно решил и племянника проведать – не сдох ли… Значит, нужно двигаться на северо-запад. Путь – на оставшуюся половину дня. Если до вечера удастся отыскать стойбище, уже ночью можно исполнить задуманное. Понять бы только, как убивать.

Три засечки, три нулги, три перехода… Вэрдэ миновал раскалённое, как сковорода, поле, долго шёл лесом, взбирался на седловины между холмов. Дважды тропа терялась, но, выбирая удобные для прохода места, Вэрдэ снова на неё выбредал. В грязи около ручья он увидел свежие следы. Подкованные лошади – значит, проезжали оросы.

К вечеру, когда он уже едва переставлял ноги, стала портиться погода – духи неба гневались на кого-то, или рядом проходил волосатый великан Дэрэ Нюриктэчи. Из-за южных гор дунуло холодом, полезли тёмные тучи. Вэрдэ с тревогою ожидал грома: обычно он и при далёких раскатах вздрагивал, а если громыхало рядом – готов был в землю зарыться. Как-то ночью во время грозы Тыкульча выставил его из чума – чтоб переборол свой страх. Но после той ночи, проведённой в ужасе и холоде, Вэрдэ стал бояться ещё сильнее. Агды[8] представлялась ему железной птицей с огненными глазами; от взмахов её крыльев происходил гром, а от сверкания глаз – молнии.

Макушки деревьев дружно склонились от порыва, следом хлынул ливень. Вэрдэ шёл отплевываясь, смахивая влагу с лица. Он снова потерял тропу и, ориентируясь по серым и бурым сторонам сосен, двигался на север в надежде выйти к берегу Танцующей. Сквозь пелену дождя едва разглядел зубастый скальник слева от себя и сообразил, что давно идёт вдоль Танцующей. Свернул, пробрался через урему и вышел к берегу. Река кипела от падающих капель. На другом берегу громоздкой мокрой тушей покоился лесистый увал. Стоянка Тыкульчи совсем недалеко. Она ниже по течению – там, где Танцующая выгибается и к ней, будто тетива к луку, примыкает приток.

Прогремел гром – отдалённый, тревожным эхом отозвавшийся в сердце. Птица-агды пролетела стороной. Вэрдэ вернулся в лес, под защиту деревьев, и пошёл вниз по течению, держась, чтоб река находилась в видимости. Ливень скоро закончился. Тучи отнесло, и мокрые кроны блеснули в последних солнечных лучах.

Выйдя к небольшой поляне, Вэрдэ остановился перед лиственницей. Он хорошо помнил это дерево с глубокой, похожей на полку зарубкой. Если на охоте в этих местах удавалось добыть медведя, Тыкульча вынимал у мёртвого зверя глаза и клал на маленькие носилки из бересты и прутиков. Вместе с Вэрдэ они относили глаза в лес – подобно тому, как относят тело перешедшего в нижний мир человека. Тыкульча перекладывал глаза в зарубку на лиственнице и говорил: «Дедушка, примани удачу – новую добычу! Дедушка, даруй удачу – новую добычу!» Дважды Вэрдэ участвовал в этом. После, когда Тыкульча удалялся, он подолгу стоял и смотрел в глаза на дереве, а рассевшиеся по веткам вороны уже нетерпеливо переругивались… Сейчас зарубка пустовала, что неудивительно – удачная охота на медведя выдаётся редко.

За лиственницей начинался ивняк, через который вела едва намеченная тропка. Вэрдэ пошёл по ней – и раньше, чем ожидал, оказался перед широкой поляной. На другой стороне, шагах в ста от него, стояли два чума. Уже смеркалось, и из отверстий сверху бил красноватый свет очагов. Справа от чумов – навес для оленей из нескольких тонких лиственниц, соединённых макушками. Животных под ним не было, вечером, когда отступала жара, они уходили пастись.

Вэрдэ отступил обратно в ивняк. Хорошо, что ливень смыл запахи, ветер стих, и собаки ничего не учуяли. Птица-агды не напрасно пролетала, она помогала ему.