Когда-то земля была мала, словно шкурка с головы оленя-мойки. На ней росли травы и деревья, жили первые люди. Ночи в то время не было, солнце светило постоянно. Однажды небесный лось поддел рогами солнце и убежал. Лосиха-матка, всегда ходившая за лосем, и в этот раз последовала за ним. На земле впервые наступила тьма. Испуганные люди и не знали, что делать. Единственный, кто не растерялся, – силач Мани. Он взял двух собак и пустился вдогонку за бегущими по небу лосями. Заметив погоню, лось передал солнце лосихе и стал отвлекать собак. А лосиха побежала на север, намереваясь нырнуть в Небесную дыру[9]. Подоспевший Мани застрелил лося, но солнца у того не оказалось. Он осмотрел небо, увидел лосиху, спешащую к Небесной дыре, и понял: не догонит. Мани начал стрелять из лука. Его первая стрела легла в двух шагах перед лосихой, вторая – в одном, а третья точно угодила в цель. Мани взял украденное солнце, и, как только вернул его людям, все участники погони превратились в звёзды.

С тех пор день сменяется тьмой, а небесная охота еженощно повторяется. Каждый вечер лоси выкрадывают солнце, Мани с собаками гонится за ними, а утром возвращает светило людям.

Вэрдэ лежал у тлеющих поленьев и глядел на созвездия: тут – охотник с луком, тут – следы его собак, четыре звезды – убегающая лосиха, перед ней в ряд – два следа от стрел Мани и Небесная дыра, к которой лосиха спешит. В эту ночь всё закончится, как обычно: лосихе не спастись.

«Небесная охота длится вечно, а моя началась недавно и скоро закончится», – думал Вэрдэ. Ему не спалось. Он мёрз, пододвигался ближе к углям. Лес вокруг вздыхал, как старик. Чудилось, будто идёт Тыкульча с медвежьими глазами на носилках.

Утром его разбудил собачий язык, лижущий лицо. Это был Ганган – один из псов Тыкульчи. Вэрдэ вскочил и огляделся: неужели дядька застал его врасплох? Но никого, кроме пса, рядом не было. Ганган бегал кругами, заискивающе смотрел, повизгивал и вилял хвостом.

– Тише, тише!.. – Вэрдэ присел, потрепал пса по холке, почесал между ушей. – Как ты отыскал меня? След нашёл?

Ганган тявкнул.

– Тише, говорю! Угощать тебя не буду, иначе остальным расскажешь.

Вэрдэ поднялся, хлопнул в ладоши и указал в сторону чума. Затем провёл рукой перед собой, будто рисуя черту у ног. Пёс взглянул с сожалением, проскулил и побежал обратно к поляне.

– И никому не говори, что видел меня, – сказал Вэрдэ ему вслед.

Утро было ясное. По небу тянулись четыре светлые полоски, словно какая-то лапа расцарапала синеву. Деревья стояли в косматом тумане, как олени в чаде дымокура.

Перекусив, Вэрдэ пробрался к поляне, выбрал с подветренной стороны место в зарослях и лёг наблюдать. Ещё вчера он определил, что дальний чум – Тыкульчин, а тот, что поближе принадлежит Уняни. Между жилищами, будто тяготясь бездельем, прохаживались собаки. Олени паслись неподалёку, у леса.

Из ближайшего чума вышла жена Уняни, раздула тлеющий гулувун. Показалась дочка, сходила с котлом до реки, повесила над огнём. Они что-то сварили и утащили в чум. Спустя некоторое время жена Уняни отнесла свёрток в чум Тыкульчи и вернулась к себе.

Вэрдэ лежал, не понимая, что происходит. Где Тыкульча? Почему не появляется энё? В голове – пока ещё слабо, робко – зашевелились предательские мысли: может, вернуться домой, никого не убивая? Тыкульча не прогонит сразу. Да, поиздевается, что-нибудь гадкое выдумает. Но можно потерпеть его нападки, пожить какое-то время с матерью. А там, глядишь, представится какой-нибудь случай отправить Тыкульчу вниз по эндекит – ядом накормить или ещё как… Только вот энё – сама-то она хочет, чтоб он вернулся?

Солнце выглянуло меж верхушек деревьев, нарезало ломтями туман, оживило зелёно-белый ковёр из травы и ромашек. Появился Уняни. Он сходил до оленей, долго осматривал их рога и головы, затем как будто выругался и с досадой хлопнул себя по бедру. Приведя двух оленей ближе к чуму, Уняни взял ножик и принялся срезать незатвердевшие кусочки рогов. Принёс коробочку – видимо, с солью; посыпал животным на головы.

«У оленей иемни», – догадался Вэрдэ. Болезнь появляется в первой половине лета, когда мухи откладывают личинки в ссадины и сломы на рогах. Если вовремя не заметить, гной и червяки поразят незатверделый рог, затем продвинутся к голове. Уняни, похоже, не сразу заметил, потому такой недовольный.

Где же все-таки Тыкульча? На охоту уйти не мог – собаки остались. Может, они с энё заболели? Размышляя и не находя ответов, Вэрдэ отлежал все бока. Терпение у него заканчивалось, и какое-то чутьё подсказывало, что в ближайшее время на стойбище ничего не поменяется.

Он уже решил вернуться к своему месту за лиственницей, как вдруг осенило: Уняни, олени, соль… Всё в один миг сделалось понятным: почему нет Тыкульчи, почему он не перекочевал к падунам, почему собаки без него на стойбище.

На юго-востоке за Ягодной горой был солончак, у которого Тыкульча подстерегал зверьё. Дядька считал это место своим и никому про солончак не рассказывал. Он и сам охотился там редко – говорил: «место пропитается смертью, лось перестанет приходить». Прошлым летом Тыкульча не охотился скрадом, видимо сейчас решил, что пора.

«Духи помогают мне, раз привели сюда в подходящее время», – подумал Вэрдэ, и сердце его взволнованно забилось. Однажды он был с дядькой на охоте у солончака. Хорошо помнил ямы, к которым приходят звери. Помнил место, где скрывался Тыкульча. Там же Тыкульча будет скрываться и на этот раз.

Один только Харги знал, почему Ягодную гору так назвали. Должно быть, ягоду в этих местах последний раз видели в сказочные времена нимнакан, когда земля только начинала ставиться. Сейчас гора была какой-то кособокой, с поредевшим на северной стороне лесом. Её уродовали многочисленные канавы и рытвины – видимо, следы некогда прорывающихся из недр источников. Кое-где на склонах вместо земли или булыжников рыжела окаменевшая пена. Единственный не пересохший источник находился по другую сторону Ягодной в распадке, а чуть выше источника – две неглубокие ямы с белыми от соли краями, там всегда что-то сочилось, булькало, дышало и жило.

Вэрдэ пришёл на Ягодную к сумеркам. Тыкульча, если ему не повезёт сразу, может охотиться по несколько суток. Ночами он караулит зверя, днём пережидает, вечером отсыпается. «Мне и самому по-хорошему надо бы отоспаться», – подумал Вэрдэ. Только какой тут сон? Весь день его потрясывало – ни то от волнения, ни то от нетерпения. Даже кусок в горло не лез. Он представлял, как подберётся к скрадку сзади… и воспользуется пальмой. Лучше дождаться, когда Тыкульча выстрелит в зверя и станет вылезать. В этот момент он будет наиболее уязвим и бдительность от охотничьего задора потеряет.

Вэрдэ присел на каменный выступ, напился впрок, снял олочи, тщательно перемотал на ступнях хаикты из сухой травы. Ничто не должно отвлечь, ничто не должно подвести. Иначе не он убьёт Тыкульчу, а тот его.

«Без имени долго не живут, не слышишь меня, что ли…» – вспомнились слова одноглазого. Имени он лишился три дня назад… Отогнав эти мысли, Вэрдэ принялся делать на ближайшей сосне стёс. Отковырял лезвием пальмы кору и верхний слой древесины, остриём вырезал очертания Тыкульчиного лица. Вышло не очень похоже, но дух убитого не проскочит мимо, попадётся в ловушку. Главное, самому от страха не растеряться и вернуться этим же путём.

Что ещё? Охотничий талисман-сингкэн на месте: Вэрдэ давно решил, что им станет подаренная матерью фигурка медведя. Духи… Духи не подают дурных знаков, значит, не гневаются и благосклонны к охоте. Чёрные люди ему не снились, ворон не каркал. Жертву на удачу он сделал ещё вчера – бросил в огонь хороший кусочек сала. И костёр после этого не шипел, не трещал. Встретился бы ещё в лесу главный признак удачи – белый лось с длинным хвостом!

Пока окончательно не стемнело, он широкой дугой обошёл Ягодную. Лес по другую сторону был редкий, нездоровый. Осины стояли с обломанными ветвями, со сползшей у основания корой. Берёзки – чахлые. На тех, что покрепче, – сплошные наросты. Кое-где попадались кусты черёмухи, опутанные серой паутиной. И земля была влажная, скользкая. Подойдя ближе к Ягодной, Вэрдэ лёг на живот и с пальмой в правой руке пополз – осторожно, от дерева к дереву, часто останавливаясь и прислушиваясь. Вскоре он увидел солончаковые ямы – два бледных пятна на склоне Ягодной. До них – шагов пятьдесят, а где-то на середине этого расстояния и чуть левее – скрадок Тыкульчи. Ночью холодный воздух тянется по распадку вниз, и пришедший на солонец зверь не учует засаду. Надо, чтоб и Тыкульча ничего не учуял.

Укрытие себе дядька соорудил основательное – из толстых ветвей, покрытое мхом и травою, оно втиснулось между двух елей. Наверняка внутри удобное сиденье, а то и лежанка, деревянная основа для самострела. В таком скрадке жить можно.

Дальше Вэрдэ решил передвигаться стоя. Так наделаешь меньше шума, а если Тыкульча вдруг станет выбираться – успеешь подбежать и… Перейдя несколько раз от ствола к стволу, Вэрдэ спрятался за берёзой в пяти шагах от скрадка. Он дышал через раз от волнения и глядел на треугольную дыру в полумраке. Сколько придётся караулить? Тыкульча просто так не выйдет – либо добычи дождётся, либо утра. Наверняка и нужду справил заранее.

Лес, при дневном свете казавшийся безжизненным и пустым, с приходом темноты оживился: утробно прокричал филин, где-то далеко взревел изюбрь, что-то зашуршало, зашевелилось, упало. Вэрдэ слышал, как шепчутся духи, – кажется, они спорили: удастся ли маленькому человеку убить большого. И только из Тыкульчиного укрытия ничего не доносилось. Дядька или спал… или его там не было.

«Что, если подойти к укрытию сзади? – подумал Вэрдэ. – Наугад ткнуть пальмой в дыру. Небось спина Тыкульчи окажется на месте. Или не спина, а грудь – если дядька обернётся, услышав мои шаги. Может, окликнуть его перед ударом?»

Из-за Ягодной показалась луна. Бледная и ущербная, она высветила распадок и часть склона. Скрадок при её сиянии напомнил какую-то огромную морду, застрявшую промеж стволов. В распахнутый рот этой морды и нужно вогнать пальму.

Вэрдэ ощутил, как страшно у него напряжён живот, стиснуты зубы, а ноги вросли в землю. Сдавившие древко пальцы сами, казалось, одеревенели. «Один удар, быть может – два…» – подбодрил он себя и, прогоняя оцепенение, отлепился от берёзы.

В лесу что-то просвистело, коротко взвизгнуло. И внезапно, точно хлыстом, щёлкнули возле правого уха. Стрела с дребезжанием вонзилась в дерево, едва не оцарапав Вэрдэ висок. Снова свист – уже сверху. Вэрдэ поднял голову. Ещё одна стрела, будто посланная с неба, воткнулась в землю около его ног. Тыкульчины стрелы, с хвостовыми перьями дятла… Вэрдэ понял: вторая стрела на самом деле пущена первой. Пока она взлетала и падала, дядька успел выстрелить в дерево. Он часто такое показывал, даже умел попадать одной стрелой в другую.

Вэрдэ взглянул вперёд. Из леса стремительно надвигался силуэт человека. Вэрдэ вскинул пальму, прицелился и метнул её навстречу приближающемуся. Должно быть, Тыкульча увернулся, но показалось, что пальма пролетела сквозь него, словно он был духом. А в следующий миг Тыкульча оказался рядом, и удар кулака в скулу сшиб Вэрдэ с ног. Луна, деревья, красные вспышки перед глазами – всё причудливо смешалось. Вэрдэ прокатился по склону, хотел было встать, но получил по рёбрам. Задыхаясь – от боли, обиды, страха? – он скорчился у основания ели. Прижался щекой к стволу, понял, что залез в потёки смолы, её запах шибал в нос.

Какое-то время стояла тишина, лишь Тыкульча тяжело дышал рядом. Когда боль немного отступила, Вэрдэ заплакал. Он ревел, проклиная свою непутевость, свою жизнь, Тыкульчу, всех и вся. Если ему, лишившемуся имени, скоро предстоит умереть, то почему не сейчас? Сколько можно терпеть всё это? Зачем и кому это нужно?

– Ты промахнулся, дулбун. У тебя, как всегда, не получилось.

Дядька присел на корточки, взял Вэрдэ за плечо и грубо перевернул лицом к себе. В руке у него был нож. Лезвие блеснуло в лунном свете перед глазами у Вэрдэ.

– Я не сделал тебе татуировку, когда ты был мал. Ну хоть отметину оставлю.

Сквозь слёзы Вэрдэ не сразу понял, что происходит. Тыкульча крепко ухватил его за подбородок, а затем… по щеке, по шее, под одежду потекла тёплая кровь. Тыкульча разрезал ему кожу на опухшей от удара скуле.

Дядька развёл костёр. Сходил в лес, принёс брошенную пальму. Затем, помогая ножом, вынул из дерева стрелу и вместе со второй убрал в колчан. Вэрдэ сидел у огня, прижимая рану на лице куском ровдуги.

– Опакастили место, – сказал Тыкульча, присаживаясь. – Зверь теперь долго не придёт. А нашим животам в последнее время скучно живётся.

– Без одного едока сытнее не стало?

Тыкульча усмехнулся, обнажив кончик жёлтого клыка.

– Злишься, что тебя Ангивче отдали? Как лучше хотели: вдруг бы шаманом стал, роду помог. А ты и на это не сгодился. Куда теперь тебя девать?

– В дупло или на лабаз.

– Не жалоби меня, дулбун. С другими суровее обходились. Стариков, если делались обузой, на морозе оставляли. Больных и увечных в яму скидывали. Детей и вовсе не лечили – если слабые, всё равно за аргишем[10] не успеют, людей и оленей задержат. Главное – роду выжить, – такой закон. Когда я в детстве уснул во время привала, отец с матерью бросили меня на холоде в снегу, а сами продолжили тропу торить. Мне только трут и кресало положили. Я тогда вдвое меньше тебя был, но выжил. Сумел ночлег сделать тёплый, утром родителей догнал. А Уняни я без еды и шкур с одним только ножом пускал по следу раненого лося. И он – совсем ещё мал, ростом с грибочек! – возвращался живым и сытым. Вот так, дулбун! Страдания делают нас сильными. А ты не страдал, потому не выживешь.

Тыкульча отхлебнул что-то из чаши, осмотрелся. Подбросил в огонь толстую ветку.

– Учить тебя я не стал: зачем силы и время тратить? Сразу ясно, что странный ты. Все думали: ещё младенцем в нижний мир уйдёшь, а ты задержаться решил. Зачем, скажи мне?

Вэрдэ не ответил. Болели отшибленные рёбра. Из-под прижатой к скуле ровдуги сочилась кровь. Душу терзала обида – такая глубокая, которую, казалось, уже никогда из сердца не вытащить. Но было и нечто приятное – ощущение, что можно разговаривать с Тыкульчей на равных. Они больше не отец и сын, не дядька и племянник. Они – два врага, один из которых оказался слабее. Бросок пальмы и удар в лицо расставили всё по местам.

– Я и сам знаю, зачем ты остался, – продолжал Тыкульча. – Чтоб людей помучить.

– Я – помучить? – удивился Вэрдэ.

– Когда мать тебя из живота выдавила, то шесть дней родильный чум не покидала. Только видели люди, как ночами к ней рогатый Харги приходит. Он тебе выжить и помог. Такие, как ты, беду привлекают.

– Никому я дурного не сделал и беды не принёс, – пробурчал Вэрдэ.

– Никому, говоришь? А как же дочка моя, Нюрилкан? Она умерла через день, как ты родился. А Пекчан? А отец твой?.. Пока ты мал был, столько людей и оленей умерло! А теперь ты своими руками убивать вздумал. В меня кто пальму метнул? Это от добра?

– Я хочу к энё, хотя бы ненадолго. Разреши мне.

Тыкульча в раздумье посмотрел в темноту.

– А ведь я тебя и другим шаманам предлагал, – проговорил он устало. – Двоим. Оба они отказались. Сказали, что за тобой по пятам Харги ходит. Один только Ангивче недогадливым оказался, согласился тебя взять. Возвращайся к нему и живи.

– Прогнал меня Ангивче.

– А-а, сообразил, значит!

Со стороны Ягодной дунуло холодом, и огонь недовольно трепыхнулся. В глубине леса что-то с треском повалилось.

– Пусти меня к энё, – снова попросил Вэрдэ.

Тыкульча встал, расправил грудь, точно у костра ему недоставало воздуха, взглянул на небо.

– Поздно. Её ты уже отнял.

– Как? У кого отнял? – переспросил Вэрдэ, обомлев.

– Она умерла этой зимой. Долго кашляла кровью и умерла.

– Не верю. Ты врёшь. Позволь хотя бы раз увидеться, и я больше не появлюсь.

– Я приходил тогда к Ангивче, чтобы тебе рассказать. Не смог. Подумал: живи своей новой жизнью, без тревог. Может, разум твой когда-нибудь кружить перестанет.

– Ничего у меня не кружит! – Вэрдэ вскочил и бросился на Тыкульчу, вцепился в его одежду. – Она ведь жива? Ты так наказываешь меня, да? Я видел её на стойбище! Видел!

Дядька не отвечал. Он стоял, позволяя виснуть на нём, дёргать за одежду, бить в грудь и даже по лицу. Когда Вэрдэ сел и заплакал, Тыкульча сказал:

– Нет ненависти к тебе, дулбун. Но и сочувствия нет. Иди своей тропой.

Слёзы попадали в разрез на скуле, разъедали рану. Немного успокоившись, Вэрдэ отыскал оброненный кусочек ровдуги, извалял в пепле и снова приложил к скуле. Что-то холодило грудь под одеждой, словно туда ледышку запихали. «Фигурка медведя, – понял он, – материн подарок…» На том сомнения угасли: энё действительно была мертва. Да и зачем Тыкульче врать? Он мог убить без лишних объяснений. Имел на это право, но не стал.

– Нужно увидеть старейшин, – проговорил Вэрдэ.

– Для чего?

– Чтоб дали мне новое имя.

– Вот что тебя волнует…

– Последнее, о чём прошу! Дадут новое имя – и ты меня никогда не увидишь.

Дядька присел и, глядя на огонь, поводил головой:

– Нет. Ты, как больной олень, который старается заразить остальных. Знаешь, что с такими делают? Закалывают, зарывают, ставят в округе запретные метки и много лет обходят стороной.

– Не получу новое имя – умру.

– Мне всё равно. Ты не мой, не наш, ничей… – Тыкульча поднялся, прихватил пальму и свой заплечный мешок. – Отправляйся жить хоть в чум к Харги, а к стойбищам нашим не приближайся и тропу с нами не дели. Охотиться на меня снова вздумаешь – обещаю: в другой раз стрелу пущу точно.

Он направился в сторону скрадка, видимо, намереваясь там заночевать, а может, забрать вещи и вернуться на стойбище. Тыкульча мог и ночью по лесу ходить.

Отойдя на несколько шагов, дядька остановился. Вэрдэ услышал из темноты:

– А за именем отправляйся к оросам. Они по особым дням новые имена дают.