Про речку Сердитую Вэрдэ слышал многое, и всякий раз – худое. То зверьё переломает ноги на её скользких камнях, то пришедший на запах падали медведь задерёт человека. Охотники рядом с Сердитой пропадали или возвращались помешанными. Бэркэнча рассказывал, как однажды рубил сосну, чтоб перебраться через вздувшуюся Сердитую, а когда закончил – вместо дерева в реку бухнулся одноногий демон и от него по воде заструились потоки жёлтой крови. Много нехорошего болтали про Сердитую. И редко бывали рядом с ней.

Вэрдэ всегда представлял, что Сердитая – нечто жуткое и мрачное. Но за еловым увалом, который они с шаманом преодолели, ему открылась одна из обычных речушек, что сотнями приносят Байкалу собранную с Хамарских хребтов водяную дань. Сверху, с увала, Сердитая выглядела приветливо. Солнце в её отражении множилось и казалось ярче того, что в небесах. Вода искрилась и кипела пенными бородами на перекатах.

Шаман вывел Вэрдэ на взлобье, где, растопырив корни меж огромных валунов, заглядывался на своё отражение кедр. Напуганные появлением людей, шумно вспорхнули две утки с хохлатыми затылками. Сердитая в этом месте была широка, спокойна, и Вэрдэ догадался: тут им следует переходить. Ангивче спустился к воде, бросил в неё кусочек вяленой оленины, шёпотом попросил духов быть милостивыми во время переправы. Затем побрёл поперёк течения, обходя блестящие, будто обмазанные маслом, горбы камней. На идущего следом Вэрдэ он даже не оглядывался.

Почва на другом берегу оказалась не такай каменистой и чуть прогибалась под ногами. Лес был редкий, он простирался от Сердитой до проглядывающегося впереди рябого склона. Рябым склон делали камни, чёрные упавшие стволы и коряги. Похоже когда-то давно пожар пронёсся по лесистой вершине, убил что можно, а ветер теперь завершал дело – попеременно ронял деревья на сыпучую поверхность склона.

– Нам вверх, – угрюмо сказал шаман, когда они вышли к подножью горы. И, смешно переваливаясь на искривлённых ногах, начал подниматься. Поваленные деревья и пни он огибал так же, как и камни в русле Сердитой. Даже не цеплялся за корни и ветки, участливо протянутые навстречу.

Вэрдэ полез следом. За весь путь он не увидел никаких отметин – ни засечки, ни обломанной ветки. Шаман без подсказок знал, куда двигаться. Может, он и не врал, говоря, что проникновение под чичипкан грозит смертью? Некоторое время эта мысль тревожила Вэрдэ. Но, забравшись наверх, стоя и мучаясь отдышкой, он ощутил безразличие, словно не ему, а кому-то другому предстояло лезть в особенную лазейку.

Горы стояли, уткнувшись макушками в туман – ничего не разглядеть. Только внизу стелился лес, да извивалась Сердитая – тонкая и синяя, как венка.

Передохнув, шаман двинулся налево по взгорью. Повсюду лежали обгоревшие обломки, чёрными зазубринами торчали высокие пни. Потом снова начались склон и долгий подъём. Вскоре они взобрались на каменистую вершину, где не побывал пожар. Недалеко друг от друга высились лихо закрученные кедры. Некоторые стволы едва ли не вились кольцами, как змеи, – того и гляди набросятся.

Прикрыв дырявую щеку ладонью, шаман сказал:

– Когда-то тут сражались ветры с Моря и с долины. Потому их так скрутило. – Он оглядел Вэрдэ. – Ещё немного, и придём. Не передумал, не испугался?

Вэрдэ поводил головой. Он обречённо решил: пускай лазейка убьёт, если у него нет шаманского признака. Иначе хорошей жизни всё равно не видать.

Ангивче чуть спустился по другую сторону от вершины и остановился на небольшом плоскогорье. В тумане виднелись корявенькие сосёнки. Справа в мглистую пропасть уходила каменная осыпь. А впереди Вэрдэ различил высокое и толстое дерево с обломленной кроной. Это была сосна, точнее – две сосны, плотно сросшиеся боковинами стволов. Основания их росли в двух шагах друг от друга и между ними образовался невысокий треугольный проход. Шаман подвёл Вэрдэ ближе. Теперь было видно, насколько эти существующие в паре сосны разные. Правое дерево иссохло, посерело; кора местами сползла, на проплешинах виднелась окаменевшая плоть. Корни и нижнюю часть ствола до черноты облизало огнём – может, туда ударила молния или кто-то разводил костерок. А левое дерево будто бы высосало у собрата жизненные соки. Оно смолоточило, на ветках проглядывались побеги с молодой хвоей.

– Ползи, – просто сказал Ангивче. – Это твой чичипкан.

Вэрдэ уставился на лазейку. Вопросов в голове было больше, чем комаров на болоте. С этой ли стороны следует залазить? Где он окажется? Что почувствует? Вправду ли умрёт? Не поспешил ли он с решением? Постепенно мысли успокоились. Вопросы уже не требовали ответов.

Вэрдэ опустился на четвереньки, пригнулся и сунул голову меж основаниями сосны. Ход был не совсем ровным. Та часть, что обожжена, представляла собой плоскую изогнутую поверхность, подобную борту лодки. Она частично перекрывала обзор, но всё-таки можно было различить обычную землю и камни по другую строну чичипкана, уходящий в туманную мглу кусок плоскогорья. Перебирая локтями, Вэрдэ пополз вперёд. Забравшись до пояса, он провернулся, приподнял зад, чтоб подстроиться под изогнутость хода, а затем червяком выбрался с другой стороны. Всё вокруг потемнело, словно путь под деревом занял много времени и наступили сумерки. Вэрдэ встал, чтоб осмотреться, и вдруг земля, будто склизкое бревно на мелководье, провернулась под ногами. Небо подалось вниз и вбок. Вэрдэ перелетел через голову и шибанулся спиной обо что-то твёрдое. От боли сковало дыхание и померкло в глазах. Он сдавленно прокряхтел, чувствуя, как боль притупляется, а вместо неё тело обрастает холодной и грубой шкурой страха. Отполз в сторону, суча ногами по рыхлой почве, огляделся и неожиданно понял, что померкло не только от боли – вокруг и в самом деле стало темно, лишь вверху бледнел неровный овал дневного света. Вэрдэ лежал на дне глубокой ямы.

Боль в спине вскоре приутихла, и он поднялся на ноги. Теперь, когда дыхание восстановилось, в нос шибал запах земли и прели, точно его закопали заживо.

– Эй, Ангивче! – прокричал Вэрдэ бледному овалу над головой. – Я провалился куда-то. Помоги!

Ответа не прозвучало. Доносилось посвистывание ветра, будто где-то наверху бродил шепелявый великан и напевал, напевал свою заунывную песню. И внезапно пронзила догадка: шаман нарочно отправил его в яму! Зачем? Может, решил избавиться от надоедливого сожителя? Может, Тыкульча что-то ему пообещал? А может – от этой мысли стало совсем не по себе – может, шаман принёс его в жертву, запустив в чичипкан, как бестолкового оленёнка?

– Ангивче, я внизу! – снова крикнул он. – Помоги выбраться! Слышишь?

И снова без ответа. Вэрдэ потрогал земляной склон рядом с собой – прохлада и сырость. Он обошёл яму и взглянул вверх. До края не дотянуться, это понятно. Но можно проковырять в земле выемки для ног и забраться, как по ступеням. Он прикинул, сколько придётся выкапывать ямок, как вдруг в памяти всплыло пугающее – то, что успел разглядеть за миг до падения: чёрная и рыхлая почва по эту сторону чичипкана, торчащие из неё камни – потемневшие от влаги, будто их только что перевернули, а чуть подальше… в этом не было уверенности, но кажется, Вэрдэ увидел торчащие корнями кверху деревья. Они росли задом наперёд.

Ознобом, как кипятком, обдало по спине. Где он находится? Что за страшная изнанка? Почему молчит Ангивче? Он снова хотел крикнуть, но раздумал. Шаман не откликнется. Если и вытащит, то, когда посчитает нужным. А если захочет, сможет? Он ведь никогда сам не проникал в этот чичипкан.

Снаружи угасал день. Бледный овал над головой, словно ушиб, набухал теменью. Уже не доносились завывание ветра. Только собственное дыхание и боль в спине, звоном отдающая в уши. Вэрдэ поковырял пальцами стенку ямы. Почва подходящая, чтоб проделать уступ для ноги, и не слишком рыхлая. Можно выбраться из ямы, можно… Только пока будешь копать и лезть, снаружи совсем стемнеет. Тот вывернутый мир – не место, где хочется оказаться ночью. Даже если проползёшь обратно в лазейку, в темноте не спустишься с вершины, не проберёшься до леса и не перейдёшь Сердитую. Лучше дождаться утра в этом сыром кармане.

Вэрдэ прислонился спиной к земляной стенке и, подогнув колени, сел. Можно нарыть корешков, попытаться развести огонь. Рядом с костром и сам Харги не страшен… но только не в этом мире. Кто знает, каких неведомых духов привлечёт свет? Вэрдэ скрестил на груди руки и уткнулся подбородком меж колен. И тут же ощутил, как его неумолимо тащит в сон.

Когда он проснулся, утро ещё не наступило, но рядом мерцал свет. Этот свет и разбудил через прикрытые веки. В яме в нескольких шагах от него горел костерок, а рядом, скрестив ноги, сидел патлатый мужик и наблюдал, как огонь поедает головёшки. Над костром на треноге висел закопчённый котелок, в нём что-то слабо и редко булькало.

– Быстро остывает, – сказал мужик и коротко глянул на Вэрдэ.

На мужике была просторная суконная одежда – серая рубаха и серые штаны. Всё свисало длинными складками с тощего тела и казалось мокрым. Сразу было и не понять, что у него с лицом. Потом Вэрдэ определил: правого глаза у мужика нет. Вместо него в глазницу вставлен камень, на котором по-детски неумело нарисован зрачок.

– Здравствуй! – произнёс Вэрдэ. Со злыми духами нужно разговаривать вежливо, не кричать и не ругать – так советовал Бэркэнча. А кто же перед ним, если не злой дух?

– Сдохни поскорее, – безразлично отозвался одноглазый.

Вэрдэ посмотрел вверх. Из-за света костра было не различить, что снаружи. Но догадаться несложно – там тьма, непроглядная, как медвежья шуба.

– Тебя прислал Харги? – спросил он одноглазого.

– Тебя – да. Ты не сам уходишь, а вопреки чужому безразличию. – Мужик достал из-за пояса длинную ложку, помешал ею варево, а когда вынул – ложка оказалась наполовину чёрной. Со вздохом он повторил: – Быстро остывает!

Вэрдэ ничего из сказанного не понял. Вроде и знакомые слова, но всё вразнобой… Он присмотрелся: справа от мужика возвышалась какая-то куча, которой раньше в яме не было. Слева грудой лежали сухие ветви. Да и сама яма как будто стала шире.

– Скажи, как отсюда выбраться? Мне нужно обратно под лазейку.

– Выпуклость? – переспросил одноглазый. – Эта, что здесь под верхушкой? Так я отсюда?

И Вэрдэ с ужасом осознал: с ним разговаривают на языке мёртвых.

– Не говори так, я живой! – сказал он одноглазому.

Одноглазый присмотрелся к нему.

– Живой? Так сразу и не скажешь! – Он снова помешал ложкой в котле. – Медленно закипает!

В костре разгорелась сухая ветка, озарив кучу рядом с мужиком. Куча состояла из обугленных головёшек, развалившихся грибов, завитков бересты, гнилых шишек и прочей дряни. Вэрдэ успел разглядеть бледный огарок свечи, какие остаются в шаманских чумах оросов, а ещё… посиневшую человеческую пятку и часть лодыжки. Размеры кучи указывали, что нога, скорее всего, отделена от тела.

– Значит, проник сюда через лазейку? – спросил одноглазый. – А как путь отыскал?

– Шаман привёл.

– Который?

– Имя шамана не произносят в разговоре с чужаками.

Одноглазый хохотнул.

– Сказок наслушался? Небось до сих пор веришь, что детей за корягой находят?

Подумав, Вэрдэ сказал:

– Ангивче – так его зовут.

Одноглазый поднёс к лицу ложку и задумчиво повертел. Чёрная, точно лакированная, поверхность переливалась при свете огня.

– Ангивче, Ангивче… – повторил он. – Не припомню такого шамана. Ах да!.. Этот! Какой же он шаман? У него мусун – как соли в речной воде. Говоришь, он привёл тебя? Вот нелепица – блоха лося одолела!.. Небось запомнил путь, показанный дедом, или ещё как-то прознал. Как вы шли?

– Перебрались через Сердитую. Затем вверх по склону…

– Ясно… – прервал одноглазый и широко зевнул. – А твой шаман не предупредил, что обратной дороги нет?

Вэрдэ не ответил. Не хотелось мириться с мыслью, что отсюда не вылезти. Говорить о таком – всё равно что смириться.

– Мне назад надо, – глупо сказал он.

Одноглазый снова хохотнул.

– Нет тут никакого «назад». И вверх не вскарабкаешься. А вскарабкаешься – лазейку свою не увидишь. Здесь так устроено: двигаясь куда-то, всегда оказываешься дальше. И чем дальше – тем хуже и труднее. Лучше сиди на месте.

– Шаман может выбраться. – Вэрдэ хотел сказать это с убеждённостью, но голос его дрогнул.

– Шаман – возможно. А ты?

– У меня признак…

– А-а, признак!.. – пренебрежительно перебил одноглазый.

Он обернулся к куче, пошарил там. А когда повернулся обратно, рука его уже была длиннее. Вэрдэ ошарашенно глядел на неё, затем понял: одноглазый держит отрубленную человеческую кисть с вытянутыми и чуть искривлёнными пальцами. Недолго думая, мужик отправил кисть в котёл и помешал варево ложкой. Обрубок медленно ушёл в чёрную гущу.

– Что ты готовишь? – спросил Вэрдэ.

– Угольную чернь.

– Для чего?

– Покупают. – Одноглазый, будто и сам недоумевая, пожал плечами.

– Продаёшь живым или мёртвым?

– А какая разница? Кто платит, тот и забирает. Моё дело – варить и не лезть в чужие дела.

Последнее было явно сказано как предупреждение. Вэрдэ немного помолчал, глядя на пламя. Затем робко поинтересовался:

– А платят чем?

– Да когда как. Иногда какой-нибудь секрет расскажут. Это мертвые в основном, у них, кроме секретов, ничего стоящего и нет. А живые… имя или здоровье отдадут. Если слишком кого прижмёт – жизнь.

– Имя? Ты можешь принять моё имя?

Тут голова у мужика приподнялась, так что выпятились небритый подбородок и похожий на деревяшку кадык, а в следующий миг мужик громогласно чихнул. Каменный глаз с нарисованным зрачком вылетел со своего места и шлёпнулся в золу рядом с костром. Недолго в глазнице мужика зияла дыра, затем он поднял камень, двумя движениями обтёр о штанину и ловко вставил обратно.

– Так нужна тебе угольная чернь или нет? – как ни в чем ни бывало спросил он.

– Зачем? Мне просто нужно вернуться… – Вэрдэ хотел было продолжить «…домой», но язык замер на последнем слове. Домой – это куда? В чум к шаману? Назад к Тыкульче? Для начала нужно вернуться в привычный мир, где деревья растут корнями в землю, а в ямы не падаешь просто так на ровном месте.

– Имя у тебя дрянное, дрянное имя у тебя… – сокрушённо покачал головой одноглазый. – За такое много не получишь. А угольная чернь хорошая, забористая получается. Взял бы немножко, пока дают. И потом… – Нарисованный на каменном глазе зрачок уставился на Вэрдэ, как настоящий. – Разве не знаешь, что тебе отведено только два имени? Одно потратишь, а второе… второго даже и нет ещё! Без имени долго не живут – смерть. Твой шаман и об этом не рассказывал?

Он опять запустил ложку в котёл, помешал угольную чернь.

– А как зовут тебя? – поинтересовался Вэрдэ.

– Моих имён много, и я их меняю, когда захочу. Потому и живу бесконечно долго. Но все эти имена значат примерно одно – Сидящий В Центре Лабиринта. Знаешь, что такое «лабиринт»?

Вэрдэ поводил головой. Он никогда не слышал этого странного слова и вряд ли бы его повторил.

– Сколько можно прожить без имени? – спросил он.

– Мало. За такое время подрастёшь не выше мха. Но ты, наверное, уже не подрастешь. Вот-вот перекочуешь в нижний мир. Так что готовь «походную» одежду – расстегни ремешки и застёжки, чтоб душе свободней выходить было. А из тела… из тела твоего я много отличной черни наварю. Странный ты, и чернь редкостная, необычная выйдет.

Ужас зашевелился под сердцем у Вэрдэ. Угольная чернь – из него? Но кое-что и обнадёжило: если он, по словам одноглазого, скоро отправится в нижний мир, значит, пока он ещё не там. Тогда где он? Что это за место?

– Помоги мне выбраться, – сказал Вэрдэ. – Я расплачусь именем. Отдам своё имя, его мне не жалко.

– Без имени быстро умрёшь. Не слышишь меня, что ли?

– Я вот-вот новое получу.

– Давно хотел получить, а так и не получил.

– Ну и что? Здесь-то я наверняка умру.

– И то верно! Не такой уж ты и дулбун, оказывается. Ладно, мальчик, смотри сюда.

Мужик приложил ладонь к правому глазу, наклонился и потряс головой. Когда он распрямился, каменный глаз уже лежал на ладони, а в глазнице чернела дыра.

– Смотри сюда, мальчик.

Окоченев всем телом, Вэрдэ таращился на пустую глазницу. Чернота из неё будто бы выбиралась наружу, заполняла всё вокруг. Вэрдэ казалось, что он опять проваливается в какую-то яму.

– Смотри, мальчик, смотри…

Слова одноглазого, потрескивание огня, бульканье угольной черни в котле – все звуки растягивались и искажались, будто бы доносились со дна болота. И мысли становились тягучими, вязкими…

– Ты жив, мальчик!

Вэрдэ открыл глаза и тут же отвернулся – его ослепило полуденное солнце, появившееся на месте тёмной глазницы. Прищурившись, Вэрдэ огляделся. У него в изголовье высились сросшиеся сосны. Как истукан, на фоне синего неба застыл Ангивче – он обеспокоенно глядел на Вэрдэ сверху, а из дыры в щеке – Вэрдэ впервые такое видел – свисала нитка слюны.

– Что случилось? – Вэрдэ присел и потрогал виски, пытаясь унять головокружение. – Я выбрался?

Шаман обошёл его. Прежде чем приложить к щеке ладонь, обтер слюну запястьем.

– Хэ! Ты и не забрался до конца, мальчик. Забыл? Наполовину пролез и замер – умер, кажется. Я взял тебя за ноги и вытащил. Сейчас ты жив. Нужно отблагодарить духов за то, что не впустили тебя.

Вэрдэ поднялся на ноги и заглянул за сросшиеся сосны. Там простиралась каменистая почва, плавно переходящая в осыпающийся склон. Несколько пней, стоящих поодаль друг от друга. Похожий на седло скалистый выступ. Никакой ямы, никаких деревьев, растущих корнями кверху.

– Ты говорил, я умер?

Ангивче кивнул.

– Потрогал твою руку, когда ты замер под чичипканом. Жилка в ней не билась – значит, и печень-сердце молчали. Скажи, что видел?

– Не помню. Кажется, я пролезал на ту сторону.

– Не пролезал. Я же говорю – остановился на полпути.

«Неужели всё привиделось? – подумал Вэрдэ. – Не было ямы и варящего угольную чернь одноглазого? А если всё привиделось, то почему шаман перестал обращаться ко мне по имени?»

Он глянул по сторонам. Туман уже сполз к подножью гор, поделился на клочки, которые таяли, попрятавшись от солнца в расселинах и складках. Судя по всему, прошло немного времени с тех пор, как он… А казалось…

– Скажи, Ангивче… – У Вэрдэ сдавило горло, и во рту не нашлось влаги, которую можно сглотнуть. – Шаманы могут проходить этот чичипкан, все остальные умирают. А я вроде и был по ту сторону, а вроде и нет. Умер, но остался жив. Кто я тогда?

Ангивче долго не отвечал, оглядывая Вэрдэ не то с сочувствием, не то с любопытством.

– Ты не шаман, это уж точно. Но и не обычный мальчишка. Ты – Идущий Между.