Напрасно Вэрдэ понадеялся, что его поселят в малу – гостевой части чума. Ангивче отвёл ему хозяйственное место у выхода, где обычно живут женщины. Впрочем, и обязанности на Вэрдэ свалились преимущественно женские: таскать дрова из леса и воду с реки, поддерживать очаг, готовить еду, убирать в лабаз продукты, которые то и дело оставляли приходящие люди. Он заштопал прохудившийся полог над своим спальным местом, починил две берестяные посудины. Оказалось, что его непутёвость не распространяется на женские дела, к тому же раньше он часто видел, как всё это исполняет мать. «Жена у меня с хорошим пальцем», – нередко хвастался Тыкульча, и теперь Вэрдэ с некоторым смятением в душе понял, что подобное можно сказать и о нём. Мальчик с хорошим пальцем.

Выпал первый снег. Кедровый стланик на ближайших склонах расправил ветви и прижался к земле, предвещая наступление холодов. По-иному запели птицы. Шаман часто уходил в лес, проверял, насколько хорошо белки утеплили дупла и много ли сделали запасов. Примечал, на каких ветвях они подвесили грибы – на высоких или на низких. Он поднимался с рассветом и вглядывался в восходящие солнце, по его красноте определяя суровость предстоящей зимы.

До холодов Вэрдэ ожидал появление матери или кого-либо из родных. Но когда установился снежный покров, а на реке образовались ледяные пабереги, он смирился что в этом году его не навестят. Сейчас кумкагиры уже кочуют к лесной глуши. Скоро они поставят ловушки и месяц-полтора будут охотиться на пушного зверя. Затем направятся к крепости оросов для ежегодного обмена и торга. А после самые крепкие мужчины во главе с Отани уйдут в долину, станут на лыжи и погонят лосей. Туши убитых животных тщательно укроют ветвями и снегом. Следом прибудут остальные и станут жить, пока всё не съедят. Затем новая добыча – и новое место стоянки. Весной, в период отёла, несколько родов, скорее всего, перекочуют к подножию окаймляющих долину гольцов и будут охотиться на горных козлов и кабаргу. Далее – на мелководьях Несущей воронки реки установят заездки для рыбы. Потом отыщут богатые гарями места и – на этот раз скрадом – начнут охоту на изюбря. И только после месяца наливания плодов, когда отойдёт допекающий оленей паут, родня вернётся в болотистые места – туда, где в достатке травы и ягод.

Вэрдэ оставалось только ждать и размышлять о своей несостоятельности. Он не умеет охотиться и ловить рыбу. Он медленно бегает на лыжах. Он никогда не сможет подплыть ночью к лакомящемуся водорослями лосю и проткнуть ему шею рогатиной. Западни для соболя и лисицы у него выходят скверные – ни один зверь не попадётся. Даже обычные олени косятся на него с подозрением и воротят морды.

Шаманский признак – единственная возможность стать полезным для семьи и рода. Шанс превратиться из пучеглазого неудачника с детским именем во взрослого и уважаемого человека. Но при всякий попытке Вэрдэ заговорить о признаке шаман выказывал недовольство и поручал какое-нибудь малоприятное задание – расчистить оленью площадку от помёта или залезть на самый верх лабаза, чтоб сбить с кровли отяжелевший снег. «Духи не готовы дать мне ответ», – понимал Вэрдэ. И продолжал ждать.

Вечерами Ангивче бросал на угли какой-то особенный дымокур и, когда по чуму расходился опьяняющий запах, рассказывал истории. Эти истории не походили на сказки о лисьей хитрости или о героях-охотниках, которые вдохновенно излагал Дёнун, а слушатели в нужные моменты ободрительно кричали «гэ! гэ!» или сочувственно «аю! аю!». Рассказы шамана были жуткими, завораживающими. Прикрыв ладонью часть разорванного рта, он описывал события не то древности, не то будущего: о том, как две железные птицы сцепились в схватке над волнами Моря, о спящих под землей рогатых сэли[4], о женщинах, убивающих великанов и подолгу живущих в их гниющих телах. Свои истории шаман сопровождал жестами, а порою так увлекался, что вскакивал, приплясывал, таращил глаза. В эти моменты он уже не прикрывал дыру в щеке, но Вэрдэ всё-таки понимал его исковерканную речь. Это был особый язык, состоящий из блеяния и всхлипов, из прыжков, кривляний и ужимок, из витающего по чуму пепла и дыма тлеющей травы.

Ангивче рассказал про эндекит – реку полного исчезновения, исток которой находится под семью облаками-небесами верхнего мира, а устье приносит воды к миру нижнему. В эндекит впадает множество притоков – долбони. У каждого шамана есть собственный приток, по которому он во время камлания доплывает до эндекит, затем поднимается по течению. В истоках шаман отыскивает дерево-лестницу и взбирается по нему на небеса. Тем же путём из верхнего мира спускаются его обитатели, если хотят поговорить через шамана с людьми.

– Как мне отыскать свой приток? – поинтересовался Вэрдэ.

– Отыскать долбони непросто, – ответил Ангивче. – Путь подскажут духи-помощники, обитающие в притоке. – Он замолчал ненадолго и, посмотрев вверх, продолжил: – Ещё с долбони связаны водовороты в земных реках. Но это путь в один конец, из него не возвращаются.

Люди в холода к шаману приходили редко. Как правило, это были охотники, от которых отвернулась удача и жизнь семей оказывалась под угрозой. Некоторые из них получали особенное средство – полоску белой краски, нанесённую на приклад ружья или на лук, обеспечивающую помощь духов. Считалось, такое оружие не знает промаха. Вэрдэ видел, как Ангивче эту краску готовит: трёт на точиле какой-то камень, при этом рассасывает рыбью кость и сплёвывает на порошок клейкую слюну.

Приводили больных – тех, кого не удалось вылечить привычными средствами. Мучившихся болями в спине и ногах шаман исцелял прижиганиями из подпалённого берёзового мха. Женщину с онемевшей рукой он избавил от недуга укусом – впился зубами в плечо и оборвал связь со зловредным Харги. Страдающему от гнили в лёгких, которому не помогали отвары и окуривания, Ангивче сделал татуировку, прошив кожу пропитанной сажей нитью. Рисунок походил на пересечение извилистых тропок, и с места пересечения этих троп началось выздоровление.

В конце месяца плеча[5], когда морозы ослабли, к шаману явились люди из тыреевкого рода – четверо мужчин и женщина. С собой они притащили две волокуши, в одной из которых находились продукты – лосинная нога, рыба, мешочки с солью, крупой и табаком, долблёные сосуды с оленьим молоком и жиром нерпы. А на второй лежала девочка годов пяти-шести.

Ангивче осмотрел бледное лицо девочки, заглянул за нижнюю губу, под оттянутые веки. Он удалился в ритуальный чум, где гадал по трещинам на медвежьей лопатке. И вскоре заключил: без жертвы больная умрёт.

Мужчины ушли за оленем, а девочка с матерью остались в чуме. Два дня Вэрдэ поил больную бульоном. Когда привели оленя и собирались проткнуть ему горло заточенной палкой, выяснилось: жертва не понадобится, девочка сама отправилась в нижний мир.

Однажды пришёл высокий старик с собакой. Вэрдэ вспомнил, что два года назад видел его у крепости оросов. Старика звали Малгаол, он был шаманом кингидинов.

Некоторое время два шамана сидели около очага и пили отвар из голубики с мукой. Затем Малгаол вынул из мешка родового идола и передал Ангивче.

– Нужна твоя помощь, – пояснил он. – Мой мухды отказывается есть.

Ангивче повертел идола, сунул палец в щель, изображающую рот.

– Чем ты его кормишь? – спросил он, приложив ладонь к щеке.

– Всегда давал кусочек жира, порою мясо. Но вот уже четыре луны всё выпадает из его рта. Он не принимает еду. Подскажи, Ангивче, что делать.

– Хэ! А где он у тебя стоит?

– На собственном месте в малу.

– Перевозишь его в инмэк?

– Только на священном олене.

Шаман призадумался, глядя на идола, и сказал:

– Вэрдэ, принеси-ка лучший кусочек жира.

Вэрдэ принёс один из кусочков, которые заготовил для жертвования. Шаман принял жир, но вместо того, чтоб впихнуть идолу в губы, бросил на угли. Когда жир загорелся и начал коптить, Ангивче поднёс лицо идола к дыму.

– Это для него особая честь, – пояснил он Малгаолу. – Не знаю, чем ты его разгневал, но теперь он уважен и станет принимать кусочки.

После того как жир догорел, Ангивче вернул идола с закопчённой мордой хозяину. Малгаол сунул его обратно в мешок.

– Ты поступил правильно, Ангивче. Я убедился, что к тебе можно по-настоящему обратиться за помощью. Духи не слышат меня, но твоим призывам они наверняка внемлют.

– Что тебе нужно? Олени?

– Откуда ты знаешь?

– Все с таким взглядом, как у тебя, хотят одного и того же – чтоб олени жирные были и собаки от голода не выли, а грелись сытые на солнце. Если же вылечить кого или родить – по-другому глядят.

Старик подозрительно скосился на Вэрдэ, затем сказал шаману:

– Ты прав, оленей становится меньше. Они всё чаще дохнут или теряются. А вместе со стадом чахнет мой род. Собаки и дети падают. Я не в силах остановить это, Ангивче. Нужен могущественный шаман – такой, как ты.

Ангивче понимающе кивнул. Он был явно польщён последними словами.

– Хорошо, мы проведём Кражу оленьих душ. Но для такого камлания потребуется ещё один шаман помимо нас с тобой.

– Твой мальчишка не сгодится?

– Пока нет.

– Тогда я приведу Хюркассана. И у него олени мрут чаще, чем рождаются.

Кражу оленьих душ сговорились провести, как сойдёт снег. В назначенный день к чуму начал стягиваться народ. Приходили представители разных обитающих у Моря племён – даже тех, у кого оленей отродясь не было (очевидно, они желали получить от шамана гадание или совет). И лишь кого-либо из своих Вэрдэ не замечал.

После полудня шаман облачился в костюм и расстелил в ритуальном чуме гичу с нарисованным змеем Дябдаром. Десять избранных наблюдали за камланием. Ангивче стал раскачиваться и издавать птичьи звуки: прерывисто засвистел на манер гагары, прокуковал, пропищал орлом. Он созывал духов-помощников. Потом, заткнув ладонью край уродливого рта, он запел и в песне подробно рассказывал, что с ним происходит. Доплыв до истока эндекит, Ангивче взобрался на лестницу-дерево и сквозь отверстие хангар проник в верхний мир. Там отыскал поле, где пасутся души нерождённых оленят, выкрал охапку и поторопился обратно. Возвращаясь, он сам превращался в оленя, потому как души украденных животных овладевали им.

Вэрдэ был наготове и знал, что делать. Как только в шаманской песне прозвучало «ноги коснулись земли», он подошёл к выходу и откинул полог. Проникающий снаружи свет выхватил из сумрака содрогающееся тело Ангивче, его низко опущенную голову, плечи с торчащими костяными пиками – неизменными частями шаманского облачения. В следующий миг Ангивче распрямился, вскочил и, словно насмерть перепуганный, кинулся наружу. Там его уже поджидали Малгаол и Хюркассан – первый держал аркан, второй – недоуздку. Шаман пронёсся мимо них, ловко уклонился от летящей на голову петли и помчался к лесу. Малгаол и Хюркассан побежали за ним. Вэрдэ вышел из чума и вместе со всеми стал глядеть на происходящее.

Малгаол и Хюркассан гонялись за шаманом между деревьями. Тот изворачивался, падал, вновь поднимался, совершал немыслимые прыжки – так, что колени его оказывались выше плеч. Он изловчился забежать Малгаолу за спину и лягнуть его под зад. А замешкавшегося Хюркассана боднул в живот. Хюркассан под общий хохот сложился пополам. Наконец взбесившегося шамана удалось обуздать и привести обратно в чум. Он непрестанно дёргался, пытался высвободиться. Волосы его развевались, как проступающее за пределы головы безумие. От него во все стороны полетели шерстинки – так проявлялись украденные из верхнего мира оленьи души. Люди подбирали шерстинки, складывали их в мешочки-одёко. Это должно было принести хороший приплод и здоровье стаду.

Шаман постепенно возвращался к человеческому состоянию. Как только разлетелись последние шерстинки, он перестал вертеть головой и упал на расстеленную гичу. Камлание завершилось. Люди завязывали или зашивали мешочки. Кто-то присматривался к шерстинкам – в действительности ли оленьи? Вэрдэ, в отличие от остальных, нисколько не удивляло, что с человека налетела шерсть. Он знал: Ангивче набил ею костяную трубку, незаметно сунул в рот, а затем выдувал шерсть сквозь дыру, когда мотал головой.

Вэрдэ вышел наружу. После кражи оленьих душ ему предстояло немало работы – разложить по инмэк принесённые подарки, убрать съедобное в лабаз, навести порядок. Он огляделся и замер. Среди расходящихся гостей мелькнула знакомая спина. Тыкульча, Харги его закусай! Там был Тыкульча.

Снова возникло то двоякое чувство, которое Вэрдэ испытал на собрании старейшин – ненависть к родным и в то же время страстное желание жить с ними. Какой толк быть уважаемым среди чужаков? Нужно добиться уважения своих, пусть и ненавистных. Проклиная своё сердце за радостное биение, он побежал догонять Тыкульчу.

Зачем дядька приходил на камлание? К добру или худу его появление? И почему не показывался? Вот, уходит, слова не сказав.

Тыкульчу он настиг уже в лесу. Дядька заметил его и, на несколько шагов отойдя с тропы, остановился. Жёлтый клык, как обычно, выглядывал из кривой ухмылки.

– Здравствуй, дулбун!

Вэрдэ только кивнул и замер, не зная, что сказать.

– Ну, зачем бежал за мной?

– Ты приходил… меня забрать?

– Если так, то не ушёл бы. Ты всё такой же недогадливый. Мне нужно было убедиться, что у тебя всё в порядке. Вот, убедился.

– Энё тебя попросила?

– Она. – Тыкульча глянул через плечо Вэрдэ, кивнул кому-то из проходящих по тропе. – Я передам, что у тебя всё хорошо. По-видимому, шаман тобою доволен.

«Удивительно, что хоть кто-то тобою доволен», – читалось по Тыкульчиной ухмылке и взгляду.

– А где сейчас стойбище? – спросил Вэрдэ.

– Ещё на многолюдство не съезжались. Кочуем по две-три семьи.

Не хочет говорить, где поставил чум… Может, и лучше – не знать. А то мысли о матери замучают. Почему она сама не пришла?

– Я не хочу здесь жить, – неожиданно для себя произнёс Вэрдэ. – Ангивче не подтверждает мой шаманский признак, не даёт мне новое имя. Я работаю на него – и всё.

– Имя!.. – усмехнулся Тыкульча. – Я знаю, тебе оно не нравится. Вот поэтому и называю тебе «дулбун».

Не попрощавшись, он направился к тропе и зашагал по ней прочь. Некоторое время Вэрдэ глядел ему вслед и пытался унять тряску в руках. Шаман говорил, что скоро плоть Тыкульчи истлеет, а души разлетятся. Когда это наконец произойдёт?

Немного успокоившись, он вернулся к чуму. Народ уже разошёлся, оставив после себя груды подношений. Лежали свёртки, мешочки, берестяные инмэк. Помимо съестного выделанные шкуры, связки беличьих хвостов, куски ткани, красные замшевые пояса, ложки из оленьего рога.

Ангивче сидел на своём излюбленном месте – на плоском камне под кедром. Он мазал жиром истёртую верёвками шею.

– Эй, Вэрдэ, где тебя носит? Нужно всё тут убрать.

Вэрдэ подошёл ближе, застыл прямо перед шаманом.

– Когда обратишься к духам, чтоб подтвердили мой признак?

– Сначала разбери, что принесли. Потом накормишь собак.

– Нет.

Шаман приподнял брови.

– Не сделаешь, что велят, – познакомишься с моим кулаком. Вы ещё не знакомы?

– Я даже Тыкульчиных кулаков не боюсь! – сквозь зубы сказал Вэрдэ. – Тронешь меня – сам будешь всё разбирать.

Ангивче встал и обошёл Вэрдэ кругом.

– Хэ! – воскликнул он, прижав щеку плечом. – Я-то считал, будто ты кроткий. А ты лягаться вздумал! Удивляешь меня! И время выбрал подходящее условия ставить.

Вэрдэ и сам дивился внутренним переменам. Он ли произносил слова или какой-то вселившийся в него смельчак? Всё внутри вдруг сделалось зыбким и подвижным. Трудно было предположить, кем он станет через мгновенье.

– Ну раз так, – проговорил шаман, – завтра отправимся за Сердитую, и я проведу тебя сквозь лазейку-чичипкан. Посмотрим, насколько ты осмелел.

– Я каждое лето проходил лазейки.

Ангивче пренебрежительно махнул рукой.

– Нет-нет! Те, которые на праздниках, – детская забава. Я покажу тебе настоящий чичипкан. Сквозь него может пройти только шаман, остальные – умирают. Вот и узнаем, кто ты. Решишься на такое?

– Да, – с ужасом услышал Вэрдэ собственный голос. – Решусь!

– Хэ! Опять удивляешь меня! Ну, подумай до завтра. Может, к утру твоя смелость поиссякнет. К слову, я и сам никогда не пролезал через тот чичипкан. Вроде незачем… а главное – страшно.