Каждое утро Алексий просыпался удручённым. Он ощущал кровавый след позади себя – след длиною в жизнь. «Чем я лучше абаса? – размышлял он. – Ещё неизвестно кто из нас больше умертвил». Затем продолжались поиски, дневные заботы, и мрачные думы на время отступали.

Уже четыре дня они с Ангивче пробирались по распутице, сквозь заросли, через болота и горные кряжи. Они двигались за абасом по невидимой человеческому глазу тропе. Иногда выбор направления был очевиден, иногда приходилось вставать лагерем, думать и ждать знака.

– Как понимаешь, куда идти? – спрашивал Ангивче. – Уже прозреваешь глазами эндекит?

– Скорее не вижу, а чувствую, – пояснял Алексий, – порою являются подсказки.

До недавнего времени ему самому было невдомёк, из какого невидимого источника приходит понимание. В детстве это случалось в момент пробуждения, но после того как он бросился в Несущую Воронки Реку и побывал на последней границе – границе между жизнью и смертью – подсказки стали возникать часто, в разное время суток. Они будто просачивались сквозь прохудившийся полог, прикрывающий щель между мирами.

Поначалу Алексий боялся этого. Боялся решений и поступков, совершённых под влиянием извне. Ему казалось, что посторонний разум – ангельский или демонический – проникает в голову, диктует мысли и слова. И только недавно он осознал, что дело не в ангелах и не в духах. Он всегда слышал голос своей необъяснимой сущности, полностью сотканной из границ и линий перехода. Добро или зло, любовь или ненависть, правда или ложь – ничего раздельного не было в его душе. Лишь бесконечные грани. И эти грани вечно рождали что-то непредсказуемое.

Иногда проявления тёмной реки угадывались в окружающем мире. Эндекит будто оставляла следы. Уродливые деревья, странной формы камни, запах мзглятины там, где ничто не тухло, – подобное указывало, что путь абаса пролегал здесь.

Однажды, идя через лес, они наткнулись на явственный путеводный знак – двух полуистлевших мертвецов. Первый сидел у дерева, наклонив голову вправо, смотря в небо пустыми глазницами с неким кажущимся изумлением. Второй лежал ничком недалеко от первого. Из его спины торчало древко пальмы, обмотанное потемневшими сухожилиями.

Алексий обошёл вокруг и отыскал бывшую стоянку покойных – старое кострище, охотничьи пожитки, шкуры, котелок, полный дождевой воды, листьев и хвои. Они с Ангивче решили заночевать на этом месте. Близость мертвецов давно никого не пугала и не волновала.

– Завтра пройдём недалеко от улуса, – сказал Алексий, когда они сидели у костра. – Думаю, лошадей лучше оставить там – выменять на припасы.

– Всё равно верхом почти не едем, – согласился Ангивче. – Лошади нас только задерживают.

– Может, одну лошадь себе оставишь? Поедешь своей дорогой.

– А как же охота?

– Боюсь, и с тобой после встречи с абасом плохое произойдёт. За себя ручаться не могу, а за тебя и подавно.

Шаман долго молчал, не отрываясь глядел на огонь. В своём наряде, полученном в церкви, он не отличался от русского мужика. Даже гайтан на шее был виден.

– Я знаю, зачем ты меня освободил, – сказал Ангивче. – Помощь шамана тебе не нужна. Да и никакой я не шаман, сам ведь знаешь. Мусун Дябдяра – всё это небылица, придуманная отцом. Мало во мне мусун, очень мало. Потому духи перестали меня слушать, ещё когда был ребёнком. Испытание я тоже не прошёл.

– Какое испытание?

– Такое… Дед вынул мой разум из тела и отправил в пещеру под землю. Там тебя злые духи хватают, разрывают или режут на части. Ты вроде и без плоти, но ощущаешь всё как наяву. Злые духи, разрывают, а добрые семь дней спустя соединяют обратно. Так и становятся шаманами – через ужас, боль, смерть и воскрешение. А я всего этого испугался. Выбрался из пещеры – и обратно, в тело. Потому духи от меня и отвернулись. Всё остальное – выдумки. Отец сильно хотел, чтоб я шаманом стал.

– Раз я знал, зачем же тебя освободил?

– Хе! Это же просто! Ты помог, чтоб совесть свою утешить. Что-то такое наделал, чего исправить нельзя, а жить с этим не можешь. Думаю, это ты в гибели родных повинен. От меня тогда ушёл, а потом их всех не стало. Люди по-другому считают, но мне то известно, кто ты. А я – я ведь последний человек из твоей прошлой жизни. Мне ты и решил помочь. Ничего исправить не в силах, никого вернуть не в силах. А меня спасти можно. Так ведь?

Алексий кивнул.

– Пусть ты не шаман, Ангивче, а всё понимаешь. Так что, возьмёшь лошадь? Хочешь – обеих.

– Нет, с тобой пойду. Начали охоту вместе, вместе и завершим.

«Начал-то я задолго до тебя, – подумал Алексий. – И готовился не один год». Он решил, что в ближайшие дни незаметно оставит Ангивче. Проснётся пораньше – и дальше по тёмной эндекит. Никто его не догонит, никто не отыщет пути.

Он достал из сумки карту, расстелил. Место, где они находились, обозначил угольком. Затем осмотрел ближайшие отметины, мысленно начертил возможные пути между ними. Интересно, куда далее направится абас?

* * *

Лошадей пришлось отдать едва ли не задаром хозяину первой же юрты. Нельзя было ходить по улусу и торговаться. К тому же припасов решили много не брать – на собственных плечах отныне переть.

Несколько часов Алексий не мог определиться, куда идти дальше. Петляя по лесу, они с Ангивче отыскивали знаки. Затем удумали взобраться на холм и осмотреть всё с вышины. На середине склона Алексий остановился и указал шаману на запад. Лес вдалеке рос странно: все сосны стояли, чуть пригнувшись влево – совершенно одинаково. Глаз обманывался, видя такое. Казалось, что сама земля в этом месте накренилась.

– Замечаешь? Полагаю, тёмная эндекит протекает там.

Они двинулись на запад. В лесу не было ни человеческой, ни звериной тропы. Берёзы, круто изгибаясь, клонились к земле. Чёрные длинные ветви ниспадали пологами. Раздвигая их руками, как занавеси, Алексий и Ангивче будто бы пробирались из одного сумрачного чума в другой.

Место, где сосны росли криво, вблизи уже не выглядело странным. Добравшись к нему, сделали привал. Солнце к тому времени высвободилось из облаков. Казалось, что его свет обжигает кроны, но внизу тянуло осенней прохладой, и земля была холодна.

– Как думаешь справиться с абасом? – спросил Ангивче. – Догнать догоним. А далее?

– Самого абаса не убить, я говорил. Нужно разделаться с его проводником, без него абас через день-другой в нижнем мире сгинет. А проводник… Многих колдунов и шаманов я расспросил, Ангивче. – Алексий мотнул головой, указывая на прислонённое к сосне ружьё. – Полагают, что ожившего мертвеца заново можно убить. Главное, не дать ему опять подняться. Для этого… Русские говорят, нужно лицом вниз захоронить, с переломанными ногами. Прежде чем закапывать, посыпать чёрным пеплом. Некоторые считают, что и кол в сердце не повредит. Помнишь три могилы у порога? Это и пытались проделать на заимке – не вышло. Должно быть, потому, что меня там не было. Нечисть предугадала и явилась раньше времени.

После привала выбрались на звериную тропу, которая шла через редколесье. Саянские хребты остались справа. Алексий прикидывал, где проходит путь абаса. Не выведут ли их обратно к острогу? Нечисть наверняка знает, что её преследуют.

Под ногами всё больше чавкало, почва становилась кочковатой и хлябистой. Вскоре появилось озерцо, с одной стороны поросшее кустарником, с другой – окружённое грязевой отмелью.

– Гляди! – Ангивче указал на две отметины, напоминающие следы человеческих ног. – Как думаешь, это они?

– Похоже на то, – пробормотал Алексий, осматривая грязь. – Вряд ли кто-то ещё по такой глухомани бродит. Тут даже копыт не видно.

Первые следы, которые они встретили… Алексию было отрадно и волнительно глядеть на них. Ранее он переживал: вдруг абас с дэриэтинньиком бесплотны, как призраки? Теперь становилось ясно, что нечисть способна оставлять следы, значит, её можно поразить.

– Посмотри, куда стопы направлены, – сказал Ангивче. – Если это они, то двигались нам навстречу.

– Может, мертвец задом наперёд ходит? Или нарочно нас путают? – Алексий постоял в замешательстве. – Полагаю, что тёмная эндекит наш мир искажает. Не нужно отвлекаться на это, ещё не такие странности увидим.

Они отправились дальше. Долго обходили топи, после вошли в густую тайгу, где кедры стояли с утяжелёнными шишками ветвями. Путь всё чаще преграждали повалившиеся стволы с торчащими во все стороны сучьями. Алексий озирался, надеясь где-нибудь отыскать просвет – поляну или русло реки. Но глухомань, казалось, простёрлась на многие вёрсты.

Они шли и шли – зигзагами, огибая громадные валежины, спускаясь в пахнущие прелью ямы и поднимаясь обратно, оставляя позади примятый кустарник да обрубленные топориком ветви. В каком направлении продвигаться, Алексий уже не знал. Он перестал чуять нечисть и её скрытую тропу. Всё вокруг было нечистым.

Ступали молча, каждый осознавая, что заблудились. Единственной надеждой было наткнуться на какую-нибудь речушку, что выведет из дебрей. Ангивче всё чаще присаживался передохнуть. Он утирал пот со лба, как-то обречённо улыбался и тут же, подбадривая себя, восклицал: «Хе!»

К вечеру они выбрались-таки к руслу пересохшего ручья и пошли по нему вниз. Русло привело к небольшой речке – шумной и чистой, как и все реки Тункинской долины. Здесь решили заночевать: сил у обоих почти не осталось. Алексий напился воды, потом заметил нечто странное на другом берегу. Нагромождение хвороста? Нет, кажется, что-то вроде изгороди среди деревьев.

– Как думаешь, что это? – спросил он шамана.

– Нужно подойти и взглянуть.

Перебравшись через реку, они взобрались по каменистому берегу и остановились перед изгородью. Изгородь уходила через лес и вправо, и влево. Она была сплетена из колючих ветвей шиповника.

– Кто-то сильно постарался, сооружая такое, – сказал Алексий. – И он обороняется от абаса.

– Нужно пойти и взглянуть, – повторил Ангивче устало.

В двадцати шагах выше по реке изгородь прерывалось. В этом месте находилось нечто вроде калитки – палка, уложенная на ветви, перегородившая проход между сосен. С неё лохмами свисали сухие ветки шиповника. Тут же обнаружилась и тропинка. Она шла от реки за изгородь и вела дальше в чащу. Алексий снял палку с ветвей. Пройдя и пропустив Ангивче, он вернул преграду на место.

Сумерки окутывали лес, но устланная золотистой хвоей тропа ещё виднелась. Алексий и Ангивче шли не больше минуты, затем на полянке показалась войлочная юрта. Вокруг неё стояли деревянные идолы – всего около дюжины. Из них выделялся самый рослый с лосиными рогами на макушке, ликом обращённый к тропе – не то приветствовал, не то останавливал подошедших.

Юрту тоже опутывал шиповник – вперемежку тянулись иссохшие и свежие ветви. Ягоды – точно брюшки насосавшихся крови комаров. Из выходного отверстия курился дымок; почему-то он не поднимался к небесам, а веером стелился по застеленной шкурами кровле. С южной стороны был виден полог, прикрывающий вход. Справа и слева от него на вечном карауле застыли идолы – длинные, тощие и носатые.

– Здесь наверняка живёт шаман, – тихо сказал Ангивче. – И он не из местных.

Неожиданно полог приоткрылся, и наружу вышел человек. Это была средних годов женщина. Повседневный халат-дэгэл, непокрытая голова со стянутыми в две косы волосами. Лицо даже не бледное – белое. На груди блестели две круглые бляхи. Одна – из покрывшейся патиной меди – свисала на синей ленте с шеи. Другая была прикреплена к материи, в ней имелась маленькая дверка с петлёй и застёжкой.

– Мэндэ амар! – поздоровался Алексий.

– Мэндэ, – тихо сказала женщина и отодвинула рукой полог. – Входите.

Алексий и Ангивче прошли внутрь, сели около горящего очага. Пахло мясным бульоном. Хозяйка достала две посудины, каждой зачерпнула из котла и поставила перед гостями. Отдельно подала блюдо с кусочками мяса. Затем появились кружки и большая долблёная бутыль.

– Духи предупредили о вашем приходе, – сказала белолицая, присаживаясь напротив. Она изъяснялась на языке братских, с выговором, несколько отличающимся от выговора хонгодоров, но Алексий и Ангивче понимали её речь. – Угощайтесь, отдыхайте.

Хозяйка наполнила кружки. Выпив, Алексий ощутил вкус хмельного, но, из чего сделан настой, сообразить не смог. По телу разошлась приятная истома.

Выхлебав бульон, съев несколько кусочков мяса, Алексий и Ангивче поблагодарили хозяйку.

– Как тебя зовут? – спросил Алексий.

– Своё настоящее имя не скажу, – ответила женщина. – Называйте меня Донгарма[20]. Так меня прозвали мудрецы, пришедшие с самых высоких гор. И ваши настоящие имена мне тоже лучше не слышать. Духи сказали, что вы – Торопливый и Хвастун. Так и стану к вам обращаться.

Алексию вспомнилось давно забытое, из детства: Торопливый и Хвастун – сказочные охотники, именами которых названы две звезды в северной части небосклона. Одна из этих звезд – едва заметная, мерцающая.

– Откуда ты, Донгарма? – спросил он белолицую.

– Хоринский род бодонгууд. Их стойбища в южных степях за Морем.

– Далеко ушла от родных мест!

– Бодонгууды и десять ближайших родов получили знамёна от Сагаан-хана[21] и служат ему. Я же служу только небесным хатам, а те служат тэнгри. По велению небес я живу здесь.

Белолицая вновь наполнила чашки. Алексий пить не стал – уступил Ангивче. Тот опустошил обе одну за другой, после сказал:

– Нужно отдохнуть. Мы заночуем у тебя?

Женщина указала на место с двумя расстеленными шкурами.

– Конечно. Я всё приготовила.

– Раз духи о нас заботятся, тогда я, пожалуй, ещё выпью, – довольно пробормотал Ангивче и сам налил из бутыли.

Алексий ещё раз осмотрел белолицую. На медной бляхе он заметил четыре накарябанные полосы, похожие на следы от когтей. Донгарма уловила его взгляд и, будто в смущении, перевернула бляху на другую сторону.

– Мне известно, кто ты, – сказал Алексий. – Ты удаган. Моя любимая ходила к тебе за советом. Она была одной из немногих, кто знал это место.

Белолицая посмотрела на него. Казалось, что за щелочками век лишь пустота и чернота беззвёздного неба. Затем она перевела взгляд на Ангивче.

– Хвастун почти уснул. Давай уложим его.

Ангивче и вправду дремал, сидя с опущенной головой. Алексий с хозяйкой оттащили его на шкуры и укрыли. Потом вернулись к очагу.

– Я помню твою любимую, – сказала белолицая. – И чувствую, что сейчас она мертва. Вы тоже умрёте, если будете ходить за слугами Эрлик-хана.

– Ты знаешь, кто он – тот, кого мы преследуем?

– Очень мало про него знаю. Знаю, что он туйт, а на привязи у него боохолдой. От таких нужно прятаться или бежать. Даже безумцы не идут за ними.

– Но тебе известно, как оградиться.

– Духи подсказали, когда велели жить на этом месте. Мне нельзя убегать, даже если туйт и боохолдой проходят около.

– Куда они направляются дальше?

– Обычно вверх по реке, до Кормящего камня. Дальше их путь пролегает к горам, но как именно – не знаю.

Послышался шум ветра, от дуновения пошевельнулся полог. Должно быть, уже стемнело… Алексий посмотрел вверх. Сквозь дымовое отверстие и вправду проглядывалась чернота – такая же, что и в глазах удаган.

– Донгарма, а духи не подсказали, как справиться со слугами Эрлик-хана?

Женщина опустила левую руку на шкуру рядом с бедром. Тут же из сумрака выбежала белая мышь. Взобравшись в человеческую ладонь, она принялась намывать лапками морду.

– Духи не подсказывают просто так, – ответила белолицая. – И я тоже.

– Хочешь что-то взамен? Какую-то плату?

Удаган поднесла мышь ближе к очагу, накрыла её другой ладонью. Мышь высунула голову между пальцами и зачарованно смотрела, как по углям носятся огненные языки. Веки у неё были красные, словно из раскалённого железа.

– Скоро я должна покинуть этот лес, – сказала белолицая. – Велено отправиться в горы и ставить юрту в особом месте. Но мне нужен помощник. Отдашь Хвастуна?

– Я ему не хозяин. А он мне не слуга.

– Духи считают иначе. – Белолицая взглянула на спящего Ангивче. – И сам он так считает. Отдашь его – расскажу, как поразить боохолдоя.

Ветер снаружи не унимался, где-то в лесу скрипели сосны. Алексий раздумывал над предложением удаган. Он и сам намеревался оставить Ангивче. Почему бы не сделать это сейчас? Старику будет неплохо рядом с заботливой женщиной, в обустроенной юрте, вдали от улусов, острогов и разыскивающих его казаков. Но какое-то смутное опасение предостерегало сказать «да».

Интересно, как удаган оказалась здесь? Духи подсказывают и направляют. Но они не помогут везти скарб, устанавливать юрту, добывать еду. Они не соберут стога шиповника, чтоб соорудить изгородь протяжённостью с полверсты. Дело наверняка не обошлось без помощника-мужчины. А если так, то где он сейчас? К тому же у Донгармы две косы – знак замужества – а живёт одна.

Алексий глянул в очаг, потом снова на тьму в дымовом отверстии. Зародившееся внутри понимание крепло: когда-то рядом с удаган был помощник, теперь он мёртв, и ей нужен новый, чтоб отправиться к другому месту, а затем… Возможно, она так и кочует – снова и снова жертвуя людьми.

– Как ты живёшь тут? – спросил он белолицую. – У тебя ни коней, ни собак, ни коров. Ты одна, про тебя никто не знает. Где берёшь еду?

Удаган, словно преодолевая боль, улыбнулась.

– У тебя тоже ничего этого нет. Но и ты живёшь.

И всё-таки глаза её отличались от черноты беззвёздного неба. В них была не просто тьма, в них таился бесплотный мрак смерти.

– Ты хочешь его жизни? – спросил Алексий. – Такова плата?

– Все рано или поздно умирают. А ему немного осталось. Взгляни, он же едва держится в среднем мире.

– Зачем же тебе такой помощник? Найди кого-нибудь покрепче.

– Мне нужны не руки и не ноги. Нужен шаманский зачаток в его крови. Этого маловато в Хвастуне, но для меня и столько сгодится.

Ей необходим мусун. Удаган питается этим, как паут кровью… Алексий взглянул на Ангивче, который, как щенок, подёргивал во сне ногами. Под покрывалом шаману было тепло и уютно. Алексию, глядя на такое, тоже захотелось спать.

– Пусть Хвастун сам решает, – сказал он. – Я не могу выбирать за него.

– Сам он выберет тебя. Просто уходи рано утром и оставь его здесь.

– Я не оставлю его на смерть.

Белолицая разняла руки, и мышка соскочила с ладони. Розовый хвост мелькнул в полумраке.

– Всё равно без смерти не обойдётся, – сказала удаган. – Слуга Эрлик-хана не захочет вернуться в нижний мир. Потребуется жертва, которую он заберёт. Лучше сейчас отдай Хвастуна мне, а я расскажу, как быть дальше.

У Алексия поплыло перед глазами. Он ощутил, как его неумолимо клонит в сон. Что, если удаган отравила их? Тогда зачем же ей вести разговор – опоила и делай всё, что задумала… Приподнявшись, он сказал:

– Слишком много людей умерло из-за меня. А этого я спас – единственного! Не могу же я теперь и его сгубить.

– Почему?

– Видно, в тебе не осталось человеческого, раз не понимаешь. Спроси у духов, может, объяснят. А я очень устал и хочу заснуть.

Алексий улёгся на шкуры рядом с сопящим Ангивче. Он вдруг подумал: «Почему мгновенье пробуждения всегда осознаётся, а переход от бодрствования ко сну – никогда?» Он всегда помнит, как просыпается, но не помнит, как засыпает. Кто и зачем так придумал? Может, никакого засыпания и нет? Может, вся жизнь – вереница частичных пробуждений от одного невероятно глубокого сна?