Когда Ангивче привели в казёнку, у него были распухший нос и здоровенный синяк под левым глазом. Брякнув кандалами, шаман уселся на солому, игриво осмотрел Алексия.

– Ну что? О вере русской говорить будем?

– Хочешь – поговорим… Кто тебя отделал? Свои? Казаки?

– Свои.

Алексий подсел ближе к шаману, опасаясь, как бы не подслушал караульный.

– Скажи, Ангивче, дружки твои, разбойники, в горах нечисть встретили. Что там было?

Старый шаман посмотрел на Алексия уже без напускной игривости.

– Это Харги одного из духов-помощников на землю послал. Несколько раз я близость его чуял. И тогда… предостерегло что-то на юг пойти. Эти дурни отправились и поубивали друг друга.

– Много знаешь про этого духа-помощника?

– Почти ничего. Такие в наших землях не появляются. Буга обороняет, не выпускает их из нижнего мира. Дед рассказывал, но плохо теперь помню. Встретившие его разума лишаются и зло творят. Но ты и сам про это знаешь. Говорят, уже немало народу в долине умерло.

Алексий посидел в раздумьях. Где-то над кровлей тоскливо подвывал ветер. Горланили вороны, давно облюбовавшие часть крепостной стены слева от ворот.

– Он далеко выбрался, а сюда вместе с погибшим мунгальцем пришёл, – сказал Алексий. – Сахалары в якутских землях его абасом называют. А я абаса этого выследить обязан.

– Убить хочешь?

– Вряд ли такую нечисть убить можно. Обратно загнать – и то хорошо. А ещё… спросить надо кое о чём. Дед твой не рассказывал, как с таким злом справиться?

Ангивче, не отнимая ладони от щеки, медленно кивнул.

– Не про твоего абаса говорил, но всё же… Есть два пути. Первый – спасаться от зла, бежать. Второй – самому преследовать. Тогда злой дух начнёт убегать – иначе не сможет. Буга помогает не отступающим, а идущим на бой со злом. Тут главное – страх преодолеть, иначе не выйдет.

– Нет страха у меня. И не хвастовство это. Готов преследовать врага, но сначала ведь нужно найти его. Я уверен, Ангивче, этот абас ходит особыми путями. У него своя тёмная эндекит с притоками. Шаман, разговаривающий с духами, способен ту реку отыскать. Ты поможешь? У тебя мусун самого Дябдяра.

Ангивче усмехнулся и указал взглядом на цепь меж запястьями.

– Как я тебе помогу? В тёмной не покамлаешь.

– Зачем же в тёмной? – совсем тихо сказал Алексий и присмотрелся к щелям меж досок: не подслушивает ли караульный. – Освободим тебя, Ангивче.

– Освободишь? После моих-то злодеяний?

– За злодеяния перед Господом ответишь. Глядишь, искупятся ещё грехи. Я тебя собственноручно из неволи вытащу. А ты поможешь абаса отыскать. Согласен?

Ангивче долго не отвечал, вертел пальцами соломинку. Алексий догадался, что за мысли гложут старого шамана: наверняка вспоминает предостережение о том, что с Идущими Между нельзя связываться. Но лучше ли снова в кандалах на каторгу отправиться – это при хорошем исходе, а при плохом – в петле висеть?

– И что, вправду меня освободишь? – спросил шаман, посмотрев в глаза Алексию. – Не побоишься? Тебя накажут.

– Не побоюсь. Есть вещи пострашней наказаний. Вопросы без ответа, например. Готовься, если на свободу желаешь. Завтра же крестить тебя буду.

* * *

В памяти всплывали наставления архиерея Иннокентия: «Главное препятствие миссионеров – разность языков и обычаев. Как объяснить тынгузам, корякам и чукчам про то, что они в глаза не видели? Про хлеб и вино, к примеру. Или библейское изречение, про верблюда и игольное ушко. Вино тарасуном или оленьей кровью заменять? А верблюдов лошадьми или тюленями? Это ж какая кощунственная и поганая химера из священного писания выйдет! Слышал, на камчатских землях с аборигенами не хлеб, а рыбу преломляли! Нет, нужно и миссионеров и обращаемых языку друг друга обучать». Покойный архиерей в этом возлагал большие надежды на Алексия. Видел в нём зыбкое звено, скрепляющее два мира.

Пресвитер вспоминал об этом с камнем на сердце. Не ради спасения души он собирается крестить аборигена. И не скрепляет он союз русских и тынгузов, а разъединяет. Что сказал бы духовник, узнав про такое?

Время для мнимого таинства и побега выдалось подходящее. Черепанов с отрядом ещё находился в Иркутске. Оставленный за старшего десятник бражничал с казаками в кабаке. В остроге и слободе уже несколько дней было спокойно и почти безлюдно. Даже исчезновение старосты и пономаря никто не заметил.

Ангивче привели в церковь на рассвете – как и просил Алексий. Караульный в такую рань наверняка бы начал дремать, и пресвитер попросил бы его выйти из храма. Но сонный казак изначально решил дожидаться снаружи, примостился на чурбаке у дверей.

Алексий принёс из казёнки холщовую рубашку и штаны, сермяжный зипун, сапоги и рукавицы – всё, что полагалось по недавнему императорскому приказу о поощрении крещения «пребывающих во тьме неверия». Пока Ангивче избавлялся от своего рванья, Алексий достал медное распятие.

– Готов поверить в истинного бога и спасение всех людей? – спросил он шамана.

– А ты сам поверил? – усмехнулся Ангивче. – Мне человек-крест не нужен. А новое имя и подавно. Слышал, будто деньги дают.

– Дают. – Алексий вручил ему три рубля из церковной казны. Два с копейками оставил себе. – Я сейчас вид сделаю, будто таинство провожу. Оглашение начну и прочее. Это чтоб караульный снаружи не заподозрил. Придётся в алтарь тебя запустить. В заднее оконце полезешь. Как выберешься – спускайся с холма. За сарайкой две лошади запряжённые стоят. Ожидай меня. Не приду вскоре – скачи к Зун-Мурин. Там жди у реки, подальше от глаз. Распятие надень, так лучше будет. Если кто остановит, представляйся любым русским именем. В такой одежде тебя за беглого не примут. Ну а если к полудню я и там не появлюсь – дальше, как знаешь, Ангивче. Тебе скрываться не привыкать. Всё, поспеши!

И в храме началось невообразимое, греховное. В алтарь прошёл тынгузский шаман – он же преступник, ненадолго освобождённый от кандалов. А пресвитер приступил к чину крещения, без крещаемого. Сам к себе обращался и сам же отвечал, как скоморох на потешном представлении. Алексий рассчитывал продолжать так до освящения воды, а далее сделать вид, будто забыл наполнить купель. Либо сам к реке направится, либо караульного с ведром пошлёт.

На душе было тяжело и волнительно. Если караульный войдёт и не обнаружит тынгуза, отважится ли он без благословения заглянуть в алтарь? Наверняка – да. Лучше епитимью на исповеди получить, чем десять раз плетью по спине.

Алексий дошёл до отречения от сатаны, сам же дунул и плюнул на стену. В это мгновенье за иконостасом что-то громко брякнуло. Видимо, Ангивче вышиб оконницу. Повысив голос, Алексий принялся читать «Символ веры»:

– Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым!..

Когда через минуту-другую закончил и направился за ведром, дверь неожиданно отворилась. Алексий застыл: в проёме показался не караульный. Там стоял сам Ангивче. Пока Алексий недоумённо смотрел на него, шаман поднёс ладонь к дырявой щеке и сказал:

– Не нарочно, так вышло.

– Что?.. Что ты наделал?

– Сдается, кончил его.

Они вышли наружу, где расходился погожий осенний день. Солнце согревало холм, церковь и возвышающеюся по левую сторону крепостную стену. Туман согнало вниз к Иркуту, где его вместе с теченьем неспешно тянуло на восток. Пройдя вслед за Ангивче к алтарному окну, Алексий заметил лежащего в сухой траве караульного. Лицо у того было окровавлено, штаны чуть приспущены. Рядом валялось полено, блестела слюда из выбитой оконницы.

– Как так вышло? – спросил пресвитер.

– Кажется, он по нужде пошёл, а я тут выбирался… Не знал, что делать. Схватил полено и по голове его. Не нарочно, клянусь!

– Нарочно, не нарочно – какая теперь разница.

Алексий присел рядом с караульным, коснулся его щеки – колючая и прохладная. Он расстегнул одёжку, приложил ухо к груди. Не различил ни дыхания, ни биения сердца. Ему сделалось жутко: когда же прекратится эта бесконечная череда смертей, сколько ещё людей около него погибнет? С детства, с самого рождения это продолжается, а он словно не замечает. Давно пора в пустынники, подальше от живых. Или самому… Совесть вгрызлась в душу, будто собака в кость.

– Не помочь ему… – произнёс шаман виновато. – А нам поторопиться нужно. Или останешься?

– Не останусь, Ангивче. Не останусь.

Алексий наскоро прочитал молитву об упокоении, не упоминая лишь имени, которого не знал. Затем сходил в казёнку, сменил облачение на мирскую одёжку и вернулся. Они с шаманом спустились к лошадям, взобрались в сёдла. Тропой через заросли проехали вдоль берега, где лежали развалившиеся лодки. Через несколько минут, отдалившись от острога, выбрались на торговую дорогу.

– Лучше было б тебе остаться, – сказал Ангивче. – На меня бы всё свалил. Синяк бы тебе или шишку оставили для убедительности.

– Знаю. Но нам ещё вместе абаса ловить. Забыл?

– Помню, как же. Только теперь, когда я этого поленом… теперь и нас ловить начнут.

– И без того бы начали. Я приказчику наврал, будто тебе про награбленное добро известно. Он в такое вцепляется – не оттянешь. К счастью, приказчик пока не в остроге.

Ехать в открытую по торговой дороге было боязно – мало ли кого встретишь. Алексий рассчитывал, что тревога уляжется, когда свернут на тропу к заимке Амосовых. Но и тогда успокоение не пришло. «Тревожимся, значит, не находимся в благодати божьей», – вспомнились поучения духовника. Какая уж тут благодать после того, что натворили в храме?

Они пересекли поле, спешились в роще и привязали лошадей. Алексий подошёл к дому – проверить, что там поменялось за последние дни. Яма перед крыльцом была зарыта. Над ней возвышались три каменных нагромождения с крестами.

– Странное место для могил, – заметил подошедший Ангивче. – С порога – и сразу в нижний мир?

– Когда абаса встречаешь, и такое бывает.

Алексий зашёл в избушку, осмотрелся. Внутри всё ещё находились ветви и тонкие берёзовые стволы, но сейчас всё лежало в стороне единой кучей. На столе остались порох и пули. В углу стояло ружьё, которое Лаврентий почему-то не взял – должно быть, опасался выстрелить в невинного, если ум его снова омрачится. А может, предвидел, что пресвитер сюда наведается и решил оставить ему – в поисках нечисти пригодится.

Над дверью Алексий заметил торчащую из-под наличника бумажку. Вынул её и развернул. Чернилами было мелко и ровно писано: «Иду я, раб Божий Лаврент, в чистое поле, широкое раздолье. По правую сторону – два ангела, по левую – два архангела. Надевают на меня неизносимую ризу. В ней никто меня не тронет: ни колдун, ни колдуница, ни еретик, ни изретник, ни баба долговолосая, ни девка темногрудая, ни парень-комарок, ни мужик-стригунок. Из ружья никто не застрелит и саблей никто не зарубит. Тело моё – древо, кости мои – камень. Аминь, аминь, аминь». Прочитав, Алексий сунул бумажку обратно за наличник – поглубже, чтоб не было видно. Подумать, так старосте несказанно повезло. Он в нескольких шагах от абаса находился и до сих пор жив. Может, и вправду его заговоры хранят?

Порох и пули Алексий добавил к своей поклаже на лошади. Ружьё накинул через плечо. Когда снова уселись верхом, Ангивче спросил:

– Куда дальше?

Алексий развернул лошадку мордой к востоку, указал на берёзы с вороньими гнёздами.

– Те, кого мы ищем, подались туда. Выходит, и нам туда же.