Бабье лето исчезло, словно по удару шаманского бубна. За два дня ветер сорвал последние листья с деревьев, вычистил просторы от мусора. Дожди ополоскали землю, и Тункинская долина лежала, словно покойник, подпираемый с боков громадными хребтами, с ногами, омываемыми Байкалом, и мунгальским Косоголом в изголовье.

Алексий поднялся с рассветом и шагал по торговой дороге на восток. Перед этим была почти бессонная ночь. А до того – неспокойный день, половину из которого он провёл, стреляя из лука в надежде хоть чем-то занять руки и отвлечься от дум. Тревожные мысли и сейчас не давали покоя. Удалось ли устроить для нечисти засаду? Ночь, в которую три года назад Амосов запорол жену, вот-вот наступит. Всё должно быть готово.

Пройдя две с половиною версты, он свернул влево, где между холмов извивалась тропа, ведущая на заброшенную заимку. Погода портилась. Холодный ветер притаскивал с гор тучи, которые грозились разродиться мокрым снегом или градом. «Что, если по дороге я сам встречу абаса с мёртвым мунгальцем? – думал Алексий. – Встречу как обычных путников. Почему нет? Так, должно быть, их встречали остальные». Он не знал, как в этом случае поступит. Чем будет обороняться? Молитвами, в силу которых сам не до конца верит? Или призовёт на помощь духов?

Тропа вывела на покрытое сухим бурьяном поле. Когда-то здесь располагались охотничьи стойбища кумкагиров. Алексий помнил чумы Тыкульчи, Отани, Уняни, других сородичей. Недалеко от этого места торчал одинокий пень с личиной духа предка. Пень кормили мозгом и кровью добытых зверей, окуривали дымом. Сейчас пня не было. Вероятно, его выкорчевали и сожгли Амосовы, когда готовили поле к засеву. Или кто-то из тынгузов в своё время забрал.

Алексий пошёл через поле к роще, где в тени деревьев располагался домик и хозяйственные постройки. Тучи всё-таки обронили снег. Ветер подхватывал снежинки и поднимал вверх, отчего казалось, что снег идёт наоборот – с земли на небо. Алексий вспомнил, как однажды наблюдал подобное. В тот день они прохаживались с архиереем Иннокентием по лесу недалеко от Вознесенского монастыря. Вокруг вихрился бесноватый снежок, взмывал выше деревьев, но холодно не было. Гуляя, они наткнулись на обглоданные кости – кажется, годовалого оленёнка. Иннокентий долго глядел на останки, а затем обратился к Алексию:

– Знаешь ли ты, что будет со зверьми, когда закончатся земные мытарства и наступит рай для нас вечный? Они продолжат пожирать сильный слабого, как мы сейчас?

– Не ведаю, владыка, – признался Алексий.

– Об этом говорится в Евангелии. И у блаженного Феофилакта Орхидского. Тварь стала тленной и кровожадной вместе с человеком. Когда же мы, если дозволит Господь, вновь сделаемся духовными, тогда и тварь изменится вместе с нами, прославлена будет нетлением, как и мы улучим бессмертие. Всё зависит от нас и от милости Божьей.

Воспоминание было таким ярким, будто разговор с архиереем произошел только что. Алексий невольно остановился, поражённый ощущением повторности. На мгновенье показалось, что жизнь пошла вспять. Он даже огляделся: не лежат ли и сейчас где-то неподалёку обглоданные кости?

Ветер поддувал в лицо, трепал одежду. Растаявшие снежинки стекали по щекам в бороду. Алексий утёрся рукавом и снова двинулся к роще. Он подумал, куда и зачем идёт, и снова неспокойные мысли завладели разумом. Неужели в предстоящую ночь всё решится?

Вспомнилось, как в Вознесенском монастыре он прочитал греческую книгу. Один из её героев – Персей – убил чудовищную повелительницу Горгону, воспользовавшись отражением на щите. «Что, если и нам вооружиться зеркалами? – думал Алексий. – Нет, повязки надёжнее. Даже на отражённый облик абаса лучше не зреть. Может, зеркала и сработают, но проверять такое слишком рискованно».

Домик таращился двумя закрытыми волоковыми оконцами, когда Алексий приблизился. Справа стоял перекошенный и полуразвалившийся амбар. Слева – навес под дрова и инструменты. Крыльцо находилось с обратной стороны, и Алексий не видел, открыта ли дверь и есть ли перед ней яма. Обходя дом, он подумал: вдруг товарищи посчитают, что явилась нечисть, и с испугу выстрелят в него или кинут камнем? Сказал громко:

– Мир вашему дому! Это я, не пугайтесь.

Никто не отозвался. Алексий переступил через ржавые обручи от бочек, вышел из-за угла к всходу[19] и остановился. Перед крыльцом зияла наполовину присыпанная свежей землёй яма. Две коричневые кучи возвышались по обе стороны от неё. Всё вокруг находилось в беспорядке: валялись лопаты и старые надтреснутые оглобли, чурбак с вколотым топором лежал, опрокинутый на бок; ржавыми гвоздями в небо глядела неведомо откуда выдернутая доска. За ямой прямо напротив крыльца на бревне сидел Лаврентий. В руках он держал ружьё.

– Главное – не спать, – сказал он Алексию вместо приветствия и заговорщицки указал взглядом на дверь. – Так себе и твердил: ты, главное, не спи, жди Раскосого. Вот и дождался.

Алексий подошёл к нему, огляделся.

– Что случилось? Почему не довершили?

Лаврентий как-то странно усмехнулся, покачал головой и глянул в небо: будто во время торга получил смехотворно низкое предложение. Потом сделался необычайно серьёзным.

– Твердил себе: не спи. А заснул-таки на мгновенье. Хорошо, этот не догадался и не выскочил.

– Кто «этот»? И где остальные?

Староста будто не услышал вопроса и продолжал о своём:

– За мгновенье дремоты смекнул – такое, о чём годами голову ломал и не додумывался. Дьявол через супругу мою выглядывал. Не через неё саму, конечно – сквозь родимое пятно на ноге. Сквозь родимые пятна – дьяволы глядят, через родинки – бесята. И родинок у неё было – будь здоров сколько, тьма-тьмущая! Догадался бы раньше – всё бы головёшкой повыжег.

– Что с тобой такое? – нахмурился Алексий. – Разумом помутился?

Лаврентий усмехнулся:

– Мудрый человек говорил: «Меньшим безумием было бы таскать дрова в лес». А мы с тобой потащили. Ну ладно… Тебе самому про родимые пятна не рассказывали? Одному мне такое ведомо? А, Раскосый?

Алексий посмотрел в яму – и обмер. Там вперемежку с землёй лежали булыжники, и один из них… это был не булыжник, а голая человеческая пятка.

– Что это? – пробормотал Алексий. – Кто там, в земле?

Лаврентий не отвечал, смотрел не него обезумевшими глазами. Время от времени поглядывал на крыльцо. Ружьё он по-прежнему держал наготове. Алексий понял, что произошло непоправимое. А ещё ощутил, что сильно хочет по малой нужде.

Вдруг изнутри дома раздалась возня. Следом кто-то прохрипел:

– Алексий, отыми, ради бога, у него ружьё! Он всех поубивает!

Это был голос Ефима.

– Караулю ирода, – пояснил староста. – Если б дверь наружу, как в сенях, открывалась – подпер бы. А так – жду, когда выйдет. И тебя ждал. Давай подпалим избушку – покажется!

– Не верь ему! – хрипел в какую-то щель пономарь. – И меня, и тебя убьёт! Отбери ружьё!

Лаврентий отступил на два шага, опасливо скосился на Алексия.

– Того только и ждёт, что я пулю выпущу или с тобой борьбу затею. Выскочит тут же!

– Остынь, Лаврентий! – Алексий осадил старосту поднятой рукой. – Отдай ружьё. Я тут самый здравомыслящий. Затем расскажите, что произошло.

– Не подходи, Раскосый! – предупредил Лаврентий и перевёл ружьё на Алексия. – Убить его нужно, пока не поздно. Иначе он нас.

– Перестань целиться в меня. Угомонись! Абаса вы, что ли, повстречали?

Лаврентий, не опуская ружья, кивнул. Он хотел сказать что-то, как неожиданно дверь в доме отворилась. В проёме возник Ефим. Он ловко перепрыгнул через порог в сторону и, оббегая яму, бросился к старосте. Лаврентий перенаправил ружьё, выстрелил, чуть покачнулся назад. Ефим, кажется, остался невредимым. С разбегу он повалил Лаврентия за бревно, рывком отобрал ружьё и попытался прижать им горло старосты. Лаврентий сопротивлялся, тоже ухватившись за дуло.

Всё произошло так внезапно, что Алексий едва успел опомниться. Он поднял лопату, замахнулся… Пока раздумывал, куда ударить – по спине или сразу в голову – Ефим сам прекратил напирать и обмяк. Лаврентий скинул его с себя и, хрипло дыша, отполз по земляной насыпи в сторону. Живот пономаря был тёмным от крови: пуля всё-таки попала.

Алексий пригрозил старосте лопатой:

– Лучше не подымайся – огрею. Рассказывай, что происходит? Почему сцепились?

Отдышавшись, Лаврентий чуть приподнялся. Выглядел он постаревшим на дюжину лет, зато безумие, что да этого наполняло взгляд, вроде бы отступило.

– Не бойся, не брошусь, – проговорил он не очень-то уверенно.

– Откуда мне знать?

– Не стал же в тебя стрелять, когда увидел.

– Только потому и не стал, что заряд для Ефима берёг. На двоих бы не хватило.

Лаврентий перекрестился:

– Господом богом клянусь: не стану. Опомнился как будто… Ну, хочешь, ружьё заряди и на меня наставь. Порох и пули в доме на столе.

Алексий опустил лопату, вогнал её в землю. Подобрав с насыпи ружьё, он присел на бревно и спросил:

– Кто в яме?

– А сам как думаешь? Парняковы.

– Ты их или Ефим?..

– Сами друг дружку… Воды мне дай попить.

– Нет у меня воды. Рассказывай!

Лаврентий вдруг перевернулся на живот, уткнулся лицом в изрытую землю и забормотал:

– Родинки – бесята, родимые пятна – дьявол, родинки – бесята, пятна – сатана.

Алексий дошёл по дома. В избе повсюду лежали крупные камни, ветви, тоненькие берёзовые стволы. Он отыскал около печки кадь с водой, зачерпнул в ковшик и принёс Лаврентию. Староста сделал четыре больших глотка, остальное вылили на голову и растёр по лицу. Алексий, сидя на бревне, дожидался, пока тот окончательно придёт в себя. Ему уже становилось ясно, что здесь произошло. Но важно было узнать, как именно.

– Рассказывай, – повторил он.

– Раньше, чем ожидали, нечисть явилась. Вчера к вечеру. Антип и Христофор яму в это время рыли. Мы с Ефимом готовили, чем прикрывать. Вдруг услышали снаружи возню и драку – это Парняковы сцепились, кажется, лопатами друг дружку колотить начали. Ефим выбежал посмотреть, а я… смекнул, что к чему, и внутри заперся.

– Думаешь, и Ефим абаса увидел?

– Чего тут думать? Полагаю, что Парняковы полуживыми в яму свалились, барахтались там. А этот взял их и во злобе закопал. Не видел я этого, сидел внутри холодный от страха. Ничегошеньки сделать не мог. Слышал, как Ефим пыхтит и рычит, аки зверюга подранная.

Староста снова обтёр ладонями лицо, размазал грязь. Затем тоскливо взглянул на яму.

– Что дальше было? – спросил Алексий.

– Дальше… Закопал он их, потом начал в дом проситься. Я открыл ему и камнем по голове – тюк! – несильно, чтобы оглушить только. Связать почему-то не додумался – со испугу, должно быть. Схватил ружьё, вышел и начал его стеречь. Всю ночь глаз не смыкал. Этот бесновался в доме, грозился убить меня, но за порог боялся – предупредил ведь его, что выстрелю. Дальше ты сам видел.

– А чего не убежал?

– Поначалу боялся от дома отходить: нечисть ведь где-то рядом. Старался, кроме как на дверь, никуда не глядеть, не оглядываться. Да и тебя ждал. Как же я убегу, всамделе? Ведь придёшь, а этот тебя…

– Понятно… Спасибо тебе, Лаврентий. Правильно поступил.

– Да что спасибо, – отмахнулся староста. – Нечисть мы упустили, не совладали.

Алексий, не в силах более терпеть, отошёл за угол и помочился. Затем оглядел поле, через которое пришёл, рощу. Снег уже перестал идти, а выпавший таял на дневном солнце. Всё вокруг было хмурое, безжизненное и мокрое, будто вынутое из реки. Две берёзы с восточной стороны от дома поднимались выше остальных, на них чернели вороньи гнёзда.

Он вернулся к старосте и снова присел на бревно.

– Скажи, Лаврентий, куда бы они могли пойти дальше? Ты слышал что-нибудь?

– Ничего не слышал. Главное, что не видел… Я ведь и сам чуть умом не тронулся. На абаса этого даже не взглянул, но почуял его близость. Даже от того, что рядом он, готов был… Едва сдержался… Помнишь тогда в остроге? Даже не видели его люди, а творили что попало. Не справились мы, отец Алексий. Не справились! Как быть теперь?

– Поднимайся. Хоронить их по-человечески будем. А потом – назад.

Лаврентий поводил головой:

– Нет, возвращаться не стану. Какой из меня теперь староста? Людей не защитил – сгубил. Жить с этим смогу, но только не в слободе. Сил на это нету.

– Что же будешь делать?

– В Братский острог к сыновьям отправлюсь. Они ведь и про мамку ещё не знают. Вот, утешимся вместе. Прости, на нечисть охотиться не смогу. Жидок для такого. Все мы жидкие для такого. – Лаврентий посмотрел на тело пономаря, лежащее в двух шагах от него. – Ты иди, отец Алексий. Я сам закопаю. Хоть что-то ещё смогу. А ты помолись за души. И за меня. Ружьё только мне оставь, пригодится.

– Не стрельнёшь в себя?

– Коли сатана подтолкнёт на грех, так и без ружья обойдусь.

Алексий на прощанье осмотрел старосту. Лаврентий сидел на земляной куче, весь перепачкавшийся – как мальчишка.

Обойдя дом, Алексий остановился и снова глянул на восток, где торчали берёзы с вороньими гнёздами. Отчего-то подумалось, что страшные гости ушли туда. Тропы в этом направлении не было, земля бугрилась и поросла кустарником. Но вместе с тем казалось: нечисти пройти между этими берёзами было бы удобно.