После того как всё обговорили, Алексий отправился исполнять просьбу Черепанова. Для начала он решил пройтись до улуса и обратно, чтобы хмель выветрился из головы, а запах – изо рта.

Братские готовились к холодам. Запасали конину, курунгу в кадках. Сено уже заложили в зароды. Многие возвращались с летников. Алексий помнил, что ещё десять лет назад перекочёвки были важным событием, к ним готовились, как к празднику. Создавали длинные обозы из телег, везли пожитки, скотину вели. А нынче мало кто из братских покидает улус. Бедняки считают за лучшее держаться ближе к острогу, где можно прокормиться и найти работу. Состоятельных же братских удерживает бесчисленная домашняя утварь, запасы еды и хлеба, а главное – удобства, которых лишаешься на летниках.

Алексий задержался около шаманского жилища. Писон, насколько он помнил, никогда не покидал улус надолго. Шаманская юрта всегда располагалась здесь. Около неё громоздился амбар для хранения мяса, муки, замороженного молока; стояли клади с необмолоченном хлебом и соломой. Ещё одна юрта – поварня, для стряпки и варки тарасуна.

Ненависти к шаману у Алексия не было. В смерти Туяны виноват не Писон. И даже не Тохум с Зорголкой. Виноват он сам, его непостижимая и губительная для близких сущность. Скольких жертв она ещё потребует?

Прогоняя тягостные мысли, он двинулся к острогу. Сейчас не о прошлом нужно думать. Размышляй о миссии, что предстоит исполнить. Ради этого, возможно, и пришёл в мир. И все жертвы ради этого.

В остроге тоже готовились к зиме: чистили и подживляли печные трубы, выносили хлам из башен-изб, конопатили щели. Два мужика ловко и быстро, словно мухи по караваю, лазали по кровле соляного амбара – проверяли, не прохудилась ли. У конюшни разгружали телегу с опилками.

Поднявшись в казачью управу, Алексий застал Черепанова за разговором с какой-то нарядно одетой бабой. Приказчик, не особенно отвлекаясь от беседы, велел денщику Ваньке отвести пресвитера в тёмную. Алексий спустился в подызбицу. Там находилось трое. Двое заняли дощатые настилы; лежали одинаково, закинув руки за голову. Ещё один сидел в куче соломы у заменяющей окно дыры и глядел наружу. Лиц в полумраке было не разглядеть.

– Ну и кого из вас крестить? – спросил Алексий, усаживаясь на нижнюю ступень лестницы.

– Отпевать уже скоро… – пробурчал один из лежащих мужиков. Другой хмыкнул, не вставая, перекрестился и сунул ладонь обратно под затылок.

– Ты, что ли? – обратился пресвитер к третьему.

Тот едва заметно кивнул. Алексий оглядел его согбенный набок силуэт, и вдруг нечто детское, давно забытое тронуло сердце. На мгновенье показалось, будто и не было многолетней жизни, а минутное наваждение случилось.

Сидящий тынгуз чуть повернулся, и свет из оконца озарил его изуродованную дырой щёку.

– Ангивче? – Алексий вскочил и, схватив тынгуза за плечо, повернул к себе. – Ангивче!

Шаман поседел до белизны, это было заметно даже в полумраке. По левой стороне лица словно прошёлся оползень – кожа свесилась отвратительными складками, наполовину прикрывая глаз. Зато дыра на правой щеке оставалась явственно видна – такая же, как и раньше, разве что проглядывались за ней не зубы, а коричневые осколки.

– Ангивче! Откуда ты взялся? Я считал, тебя нет давно.

Старик поднял руку и, прижав ладонью дыру, произнёс:

– Правильно, того Ангивче давно нет.

Один из лежащих мужиков добавил:

– Зато есть Решето – вор и чернокнижник. Крести его, пусть хотя б сдохнет с человеческим именем.

Алексий поднялся по лестнице в прихожую, заглянул к Черепанову. Приказчик всё ещё беседовал со своей бабой, уже подсев к ней поближе и скинув с плеч кафтан.

– Андрей Данилович, дозволишь с твоим пленным без лишних ушей обговорить? В казёнке с ним пообщаемся.

Черепанов подумал, взглянул на бабу, словно испрашивая от неё ответа. Затем сказал:

– Добро, но караульного на входе поставим. И дождись меня после.

Ангивче вынули из узилища и отвели в казёнку, где дожидался Алексий. По просьбе пресвитера, обоим принесли кружки с чаем. Седой шаман хлебал, не наклоняя головы, и жидкость не вытекала и даже не сочилась сквозь дыру. «За длинную жизнь чему только ни научишься», – подумал Алексий, глядя на это.

– Расскажи, Ангивче, что случилось, раз ты к старости с разбойниками заодно?

Шаман допил чай, положил пустую кружку на солому рядом с собой. Прикрыв дыру ладонью, сказал:

– Жизнь, после того как ты ушёл, совсем дурной сделалась. Олени и собаки у всех в округе умирать стали. Дети тоже. Люди ко мне за помощью приходили, но после камланий вообще мор начался. Слух прошёл, что я зло творю. Ну и перестали обращаться. Следующую зиму впроголодь просидел, едва жив остался. Съел псов, затем священных оленей. – Он обтёр ладонью пот со лба и снова приложил к щеке. – А на следующий год подался в зимовье к оросам, чтоб работу найти. Лодки помогал смолить, сети плести, рыбу солить. Разное, в общем. Платить мне не платили – только кровля и харч. Иной раз затрещины перепадали.

– Многие так живут, – сказал Алексий. – И мне туго приходилось.

Кивнув, Ангивче продолжил:

– После к вину пристрастился. С горя кто не запьёт? Во время одной гулянки там в зимовье пырнул рыбака ножом. Не сам, наверное. В беспамятстве был. Но все бражники на меня показали. Оклеветали или нет – какая теперь забота?

– И что же дальше?

– Что дальше? Знаешь ведь, где после такого оказываются. На руднике за Морем, в кандалах. Несколько лет там вшей кормил, выжил едва. Затем бежал во время пересылки. С тремя такими же доходягами. Скитались по степям и предгорьям. Один спутник мой от слабости издох, другого подстрелили. Меня снова на каторгу – уже под другим именем, за бродяжничество. Там легче было, в основном дрова пилил.

Алексий задумчиво посмотрел на зажатую в руках кружку с чаем.

– По-другому ты стал разговаривать, Ангивче, – сказал он. – Прямо как русский.

– Если кто корней лишился, то мотает его в разные стороны. Любым может стать, только не собою прежним. Ты ведь и сам неузнаваем. Если б я раньше не слышал про твою судьбу, то ни в жизнь не догадался бы. Хотя, если в глаза посмотреть, вспоминается тот, с кем дед общаться предостерегал. Ты всё тот же, хоть и священником стал, имя другое получил.

– Скажи, а ты вправду креститься желаешь?

Ангивче отмахнулся и прилёг на солому.

– К чему мне это? Чтоб в аду оросов гореть? С тобой хотел повидаться, вот и всё. Только не говори, что молиться за меня будешь и грехи отпустишь. Я знаю, кто ты на самом деле. Единственный, кто это знает.

Алексий не находил, что сказать. Он ощутил подобное тому, что испытал недавно около могилы Туяны: вместо ожидаемых добрых воспоминаний на душе гадко и пасмурно. Глядя на Ангивче, невольно вспоминаешь мать, нападки Тыкульчи, расправу на урикит, горящие чумы с телами, бледную ногу прижатой к дереву девчонки… Почему прошлое – в любом отрезке, куда ни ткни – неизменно связано с болью? Покуда думаешь о сегодняшнем и завтрашнем – всё хорошо, но позади скрывается только ужас. Хоть памяти себя лишай.

– Несколько вёсен назад был на месте старого жилища, – сказал Ангивче. – Чум и все постройки исчезли, будто там никогда ничего не было. А идолы, которые в стороне, помнишь? Они остались. Двое упали, третий покосился. И лишь один твёрд как дерево. Тот самый, который тебя изображает.

– И что с того?

– Не знаю. Я тогда подумал: судьба моя прочнее, чем кажется, с тобой связана. Вот и сейчас в остроге рядом оказался. Против своей воли.

– Сам на встречу со мной вызвался.

– Это так… – вздохнул Ангивче. – Потому и вызвался – понял: неспроста всё это, неспроста.

– Может, тогда и веру мою примешь?

Ангивче приподнялся и с какой-то недоброй усмешкой взглянул на пресвитера.

– Нет никакой твоей веры. Как и моей. Правильные дела есть, вот и всё. А говорить не о чем. Ты лучше чая для меня ещё попроси. Сделай доброе, а?

– Попрошу. Но в другой раз ещё поговорим.

– В другой раз – это когда? Меня казнят вскоре.

– Когда я тебя крестить буду – вот когда. Пока ни с кем не разговаривай, Ангивче. И каждый раз требуй, чтоб крестили тебя. Слышишь? Иноземцу отказать не вправе. А я подумаю, как тебе помочь. Завтра у меня дело важное. Как вернусь – загляну.

Когда старого шамана вернули в тёмную, Алексий остался дожидаться Черепанова на крыльце казачьей управы. Он уже решил, о чём будет говорить, и потому просто стоял, в бездумье оглядывая острог. Мужики, что недавно ползали по соляному амбару, теперь проверяли кровлю ясачной конторы и склада. Другие приколачивали новые перекладины к лестнице, ведущей на галерею. Возле колодца зевала чёрная сука по кличке Тяпа.

Вскоре показался приказчик. Выйдя на крыльцо, он облокотился на перила рядом с Алексием.

– Ну что, поговорили? – протянул он, осматриваясь.

– Поговорили, Андрей Данилович. Крестить его, окаянного, буду.

– Как скоро?

– В следующее воскресенье.

Черепанов скосился и покачал головою.

– До воскресенья ждать не можем. Послезавтра в Иркутск их всех отправляю. Сам туда поеду. Так что в эти дни крести. Чего тянуть?

– Наставительные беседы провести нужно. Подготовить душу и ум язычника к таинству. Главное ведь – не в воду погрузить, а сердечная любовь к Искупителю.

– А-а, да брось!.. Раз сам просит, значит, созрел давно.

– Нет, не созрел. Это уж священнику решать.

Приказчик, склонив голову, плюнул.

– Ты пьян, что ли? Душок чую.

– Поминали кое-кого. Там ещё такое, Андрей Данилович… Сдаётся мне, тынгуз знает, где награбленное.

Черепанов повернулся, ухватился большим и указательным пальцами за свой выпирающий подбородок.

– Вздор, – произнёс он, помедлив. – Допрошены они все с пристрастием. Ничего не таят, уверен. Я уж хлопцев по их следу пускал – проверил: ни в чём не брешут вроде. А этот… что он тебе наболтал?

– Сказал не напрямую. Но, кажись, хочет, чтобы крестили его, причастили… Вправду считает, будто грехи простятся. А он потом отплатит.

– Вот как? Брешет поди, дырявая морда.

– Может, и брешет. Но выяснить-то нужно. Дай мне несколько дней. В беседах я его разговорю.

Приказчик снова облокотился на перила, что-то тихо напел себе под нос.

– Ну, коли так… Двоих пока в Иркутск повезу. А ты уж с этим постарайся. Про хабар, я имею в виду, выведай. Кто знает, вдруг не брешет?