Первое богослужение во вновь отстроенном храме Тунки, хоть и планировалось длительным и торжественным, а завершилось быстро. Алексий недолго читал Евангелие. Поскольку был день апостола Фомы, провёл проповедь о крепости веры, о том, что Фома по благодати божьей сделался ревностнее и неутомимей остальных апостолов. Первая исповедь, первое причастие… Когда служба закончилась, собравшийся народ скоро разошёлся. Лаврентий пригласил Алексея и пономаря Ефима к себе на чай. Алексий подозревал, что староста вновь будет молить об отпевании своей супруги, но разговор зашёл о другом.

– Помнишь ли двух казаков, что с Никодимом приезжали? Мы их на нашем кладбище захоронили.

– Помню, конечно. Что тебе до них?

– Бабы шепчутся, будто с могилами что-то не так. Надо бы сходить взглянуть.

– Давайте сходим и посмотрим.

Допивши чай, отправились. Тункинский погост располагался на холме за слободой. Издалека он походил на огромного ежа, вместо игл истыканного покосившимися в разные стороны крестами. На ветвях редко растущих берёз и елей братские повязали разноцветные ленточки, которые придавали этому мрачному месту праздничный вид.

На холм пониматься не стали – обошли стороной, поскольку могилы казаков располагались на спуске с противоположного склона. Уже издалека Алексий заметил, что с захоронениями что-то не так. Вместо крестов торчали какие-то обрубыши. Подойдя ближе, увидели две продолговатые ямы, и у каждого возникла одинаковая мысль: неужели мертвецов выкопали? Оказалось, что нет. Обе могилы провалились в землю более чем на аршин. Внизу сохранились холмики, в которых всё ещё стояли кресты – один совершенно ровный, другой немного покренившийся на запад. Алексий знал, что могилы – особенно зимние могилы – нередко проседают в потепление, но не настолько ж глубоко. К тому же соседние захоронения стояли вровень с поверхностью.

– В тартарары провалились, – мрачно заключил староста. – Так мне матушка объясняла.

– Что это значит? – спросил Алексий.

– Тартарары – место хужее ада. Туда уходят грешники, которые и в преисподней не прижились. Земля таких удержать не хочет, проталкивает ещё глубже. Говорят, что такие покойники телесно к дьяволу уходят, как пророки телесно уходят на небеса.

– Вздор, – заявил пономарь, но всё же перекрестился. – Зарыли абы как. Вода с холма стекает, вот и подмыла могилки.

Лаврентий настаивать не стал, хоть по лицу и было видно, что убеждён в своём мнении.

– Господь с ними, – сказал Алексий. – На днях досыплем землю, кресты по-новой установим. Поминовение проведу. И не болтайте никому. Без того народ пуганый.

– Слышал в Тайтурке такое же, – хмуро добавил староста. – И на Торском погосте. Могилы везде проваливаются.

Алексей взглянул на него.

– И что это по-твоему?

Некоторое время Лаврентий молчал. С опаской глядел на просевшие могилы.

– Кто его знает… Может, дьявол войско к судному дню собирает? Когда мёртвые на живых пойдут.

«Если и так, то почему именно эти провалились?» – подумал Алексий. Он помнил, как погибли казаки. Пальнули друг в друга, повстречав абаса. Самоубийцами они не были, потому и похоронены на погосте. Может, и те, в Торах и Тайтурке, в землю провалившиеся, тоже жертвы демона? Вдруг с остальными такое случится?

– Можешь узнать, из-за чего те в Торах и Тайтурке скончались? – попросил он старосту.

Лаврентий с явной неохотой кивнул. Тогда Алексий повернулся к пономарю:

– А ты, Ефим… Не знаю, кто и где твоего Данилку упокоил… Отправляйся туда и взгляни, что с могилой.

Уже в одиночестве Алексий отправился к могиле Туяны. Трава на холмике ещё зеленела. Вороны изгадили правую сторону креста. Алексий подобрал опавшие берёзовые листья, попытался стереть серо-жёлтый помёт, но тот засох основательно. Пусть так. Всё равно этот крест мало что значит. Туяна по-настоящему христианство не приняла – согласилась на крещение, лишь бы от Писона уйти. Да и под холмиком покоится не тело, а обугленные останки, найденные под головёшками сгоревшего летника. Нет здесь Туяны. Дух её стал каким-нибудь местным эжином – покровителем ближайшей горы, речки, болезни. Так происходит, уверяют братские, если скончалась помощница шамана. К тому же скончалась мученической смертью, по злодеянию. Во время похорон Алексий даже не возражал, когда в гроб клали праздничный наряд покойной, седло и кое-что из личных вещей. Он и сам, улучив момент, сунул в почерневшие костлявые пальцы Туяны её нож – тот самый, которым убил Тохума.

Постояв над могилой, Алексий тщился вспомнить что-нибудь радостное, но душа омрачалась лишь мыслями о злополучном дне, когда братские совершили ужасное.

– Прости, Туяна, что разрешил такому случиться, – проговорил он, обращаясь уже не к холмику с крестом, а к окружающей погост роще, синему небу, горам, дремлющим под шапками облаков. – Прости. И помоги в борьбе со злом.

* * *

Чтоб обновить провалившиеся могилы, староста привёл двух мужиков с лопатами и коробом для земли. Это были братья Парняковы – Антип и Христофор. С виду одинаковые – большие, взлохмаченные, бородатые. По хмурым обветренным лицам было видно, что приучены много трудиться и пить хмельное. Когда Парняковы натаскали и утрамбовали землю, укрепили над могилами кресты, Алексей прочёл молитву архангелу Михаилу об избавлении усопших от горения и приведении к Престолу. После решили помянуть казаков за столом у Алексия.

Когда шли через слободу, к ним на коне подъехал приказчик Черепанов. Он отозвал Алексия в сторонку и спешился.

– Прости, что на службе первой не был. Забот полон рот. В другой раз обязательно приду.

– В храм ходят не священника уважить, а ради души спасения.

– Понимаю. Ты зайди сегодня в острог. У меня в тёмной три мерзавца сидят из оботинской ватаги. Скоро в Иркутск их повезу – морды клеймить или на виселицу. Один из них – тынгуз ветхий годами. Так просит крестить его, представляешь?

– Считает, помилован будет?

– И я так подумал. Объясняю ему: иноземные неофиты освобождаются от ясака на три года и от вины за проступки. Но грабежа с убиением никто не простит. Он говорит: пусть так, но ежели смерть примет, то по русской вере, где покаяние есть. Извернуться хочет от грехов проныра. В их-то поганой вере такого нет – в ад, так в ад… Ох, прости! – спохватился Черепанов. – Ты ж и сам наполовину… Ну так как, ждать тебя?

– Загляну позднее, – пообещал Алексий.

На поминки собрались впятером: пресвитер с пономарём, староста и Парняковы. Алексий достал деревянные потиры, подаренные ему накануне первого богослужения братским умельцем. Для причастия чаши не годились, потому как имели языческие украшения; пресвитер решил оставить их себе. Выпили жимолостной настойки, закусили блинами и квашеной капустой, которая, как показалось Алексию, малость забродила.

– Исполнил я просьбу твою, – обратился к нему староста. – Был в Торах и Тайтурке, расспросил про могилы. Вести всамделе дурные: те, что в землю провалились, тоже друг дружку поубивали. Позапрошлой весной.

Алексий кивнул, вращая потир в руках. Затем повернулся к пономарю:

– Ну а ты, проведал сыновью могилу?

– Далеко это… Весточку с просьбой лишь заслал. Не ответят – сам отправлюсь.

Староста заговорчески всех осмотрел. Погладил ладошкой плешь на темени – словно проверил, не выросло ли чего.

– Тут дело такое… Все, кто сейчас здесь, помимо тебя, отец Алексий, близкого из-за демона потеряли. Ефим – сынишку, я – супружницу. Антип с Христофором матери лишились – в ту же ночь, когда нечисть к острогу пожаловала. Я ведь не напрасно всех тута собрал, понимаешь?

– Теперь уж догадался, – сказал Алексий.

– Знаю, что ты не первый год охоту на этого абаса ведёшь.

– Охота – сильно сказано. Скорее уж он на нас охотится, а я ищу, чем оборониться.

– И всё-таки… Если нам сомкнуть ряды, а? Ты своими доводами поделишься, я – своими. Вместе и с божьей помощью, глядишь, одолеем врага. Что думаешь?

Алексий молча налил ещё по одной. Выпили, оглядели друг дружку, словно по-новой знакомились. «Да, нужно что-то делать, – думал Алексей, – Происходит нечто странное. Могилы одна за другой проваливаются. Неужели абас и вправду собирает войско из своих мертвецов? Тогда из-за одного только Хойто-Гола несколько сотен заявится».

Он поднялся, порылся в сундуке и выложил на стол карту. Карта была нарисована по-дурному: реки бежали не так, как на самом деле, горы стояли в других местах, многих улусов недоставало. Но всё-таки узнавалась Тункинская долина.

– Никодим отдал, – пояснил Алексий. – Как умел изображал, как умел обозначения расставил.

Все уважительно закивали головами. Алексий провёл по карте перстом, указал на многочисленные отметины, которые ранее собственноручно нанёс угольком.

– Вот видите? Указано, в каких местах абаса встречали. По-иному – в каких местах люди друг дружку изничтожили. Давно примечаю, где и когда он появлялся. Можно догадаться, что демон ходит не абы как, а словно по дорогам, ему самому лишь видимым и понятным. Часто повторяет свой путь. – Алексий оглядел обращённые к нему лица и на каждом заметил, если не страх, то волнение. Продолжил, тыкая пальцем в отметины: – Вот тут его в середине лета встретили – охотники братские сгибли. Затем он снова появлялся у истоков Ахалика. Скоро, я полагаю, в этом месте окажется.

Все склонились к столу, глядя на угольную отметину, рядом с которой застыл палец пресвитера.

– Что там? – спросил Лаврентий.

– Помните, Амосова, который супругу за неверность порешил? Там это и случилось, в доме на заимке. Полагаю, вечером в их дверь постучали. А на пороге стояли двое – абас и мёртвый мунгалец. Увидев их, Амосов обезумел, затащил жену в баню и веником сёк, пока душа не вылетела. На судилище его и слушать не стали: про какого такого демона несёт? Узнал про неверность и убил. А на следующий год – примерно в тот же день – абас и мёртвый мунгалец снова приходили. Большего сказать не могу: на исповеди про это узнал.

Исповедовался об этом брат Амосова – Михаил, который жил на заимке после убийства. Как-то вечером, рассказывал Михаил, услышал: двое на крыльце топчутся и «на нечеловеческом переговариваются». Затем в дверь постучали. Сердце так бешено забилось, что Михаил обмер и сел к стене у выхода. Открывать побоялся и в оконце выглядывать не стал – этим и спасся, как выяснилось.

– Но ведь Амосов жив остался, – заметил староста. – Может, не в абасе дело?

– Жив остался, должно быть, потому, что его под стражу взяли и на каторгу отправили, – ответил Алексий. – Там, глядишь, и сгинул. И потом, не всякий повстречавший абаса руки на себя накладывает. Есть такие, кому выстоять удаётся. Вспомни отца Никодима.

– И то верно. Кстати, что сейчас с ним?

– Рядом с Вознесенским монастырём пещера рукотворная есть, в которую когда-то старец Герасим от мирского удалялся. Брат Никодим сейчас в ней, Господа о спасении молит. Великую схиму хочет принять, да пока благословения не получил.

Наступила тишина. Все сидели при свете жирника и таращились на разложенную карту. Отвергающая наступление холодов муха летала по избе, садилась людям на руки, на посуду. Её словно не замечали.

– Вот и поделился тем, что имею, – нарушил безмолвие Алексий. – Знаю, где и когда нечисть можно встретить. Но что с этим делать?

Он разлил настойку по потирам. Как только выпили, заговорил староста.

– Тогда наш черёд. Писон уверил: абас силою ходячего мертвеца живёт. Не станет одного – и второй в ад отправится. Вот и думаем мы этого мертвеца приманить и расправиться, – он взглянул на братьев Парняковых, – как предки наши учили. Расскажи давай, Христофор.

Один из братьев Парняковых – старший ли, младший или близнец, Алексий не знал – подался вперёд так, что борода его подогнулась о стол. Он осмотрел всех, затем вперился взглядом в пресвитера.

– Прадед наш, Антип не даст соврать, охотником на колдунов был. Одного живого поймал и двух мёртвых. У них в деревне как-то раз мельник-колдун издох, из могилы выбрался и стал живых донимать. Ночами встречных пугал, по избам шастал, в стены и окна бил. Прадед наш с мужиками решили его изловить. Так рассказывали: козу нужно в сарафан невесты нарядить и на привязи у могилы оставить. Это мертвяка приманит. Ну а потом… что с мёртвым колдуном делают? – Христофор глянул на брата. – В могилу его нужно заново бросить – лицом в землю, но для начала руки и ноги переломать, чтоб не выбрался. Можно и кол вогнать. Последнее прадед вздором считал. Переломанных ног и рук, говорил, завсегда хватит.

– Вы что, предлагаете козу переодеть? – не сдержался пономарь, до этого сидевший тихо.

– Да уж и не ведали, что делать, – удручённо признался староста. – Вот как решили. Яму по кругу выкопать, доску бросить в центр и там нечисть дожидаться. С молитвами. Главное ведь что – не смотреть на того, кто явится, чтоб не ополоуметь. Когда нечисть по доске пойдёт – вниз её с доски сбросить, а потом – также не глядя – зарыть яму, камнями закидать. Ну и жерди поперечные врыть, чтоб мертвец, падая, ноги переломал. В случае чего потом снова вырыть и доломать. А насчёт козы… сомневались, конечно. Дико, смешно. Но чем привлечь? Поди догадайся.

– Думали и к острогу их приманить, – добавил Антип Парняков. – Острог ведь уже рвом окружён. Только что с народом-то делать? Правильно, Лаврентий?

– Ну, теперь, когда отец Алексий про заимку Амосовых рассказал, с местом определились. Там и следует поджидать. Может, и заманивать не придётся, сами же они в дверь дважды стучались. Глядишь, в этом году в третий раз постучатся. Что думаешь, Алексий?

Пресвитер прислушался, что говорит нутро. И не нашёл ответа. Смутные предчувствия теснились на сердце – не хорошие, и не дурные. В этот раз не было подсказок изнутри. Лишь твёрдая уверенность, что ему нужно отыскать и уничтожить абаса. Ему. Но каким способом?

– Ты говорил, Лаврентий, все здесь, помимо меня, близких из-за демона лишились. Полагаю, я не исключение.

Алексий опустил голову. Все мрачно глядели на него. Видимо, столько застарелой боли отразилось на лице, что никто не решался задавать вопросы. Пресвитер разлил по чашам остатки настойки. Выпили молча и не чокаясь.

– Всё нужно подготовить не сегодня, так завтра, – сказал пресвитер. – Если абас со своим дэриэтинньиком – мертвецом этим ходячим – если они вновь придут на заимку Амосовых, то случится это со дня на день. Многое, что требуется сделать. Яму ловчую, во-первых, перед крыльцом вырыть. Застелить её прутьями, шкурой, землёй присыпать. Ну, вы знаете как. Затем камней и земли внутрь дома затащить, чтоб только дверь открыть и не глядя наружу кидать. Глаза, полагаю, каждому завязать придётся. Возьмите повязки какие-нибудь.

Он хотел сказать, что ему самому лучше там не находиться, потому как нечисть, кажется, чувствует и избегает его, но сам не был в этом уверен. К тому же такое сочтут трусостью.

– Я молиться за исход дела буду, а нужным вечером к вам приду. – Алексий с усмешкой осмотрел сидящих. – Можете и козу наряженную привезти, если хотите.