Тёмная располагалась в подызбице казачьей управы. Низкое помещение (вставая в полный рост, Никодим упирался головою в переклад) с земляным полом, двумя дощатыми настилами и узким оконцем. В оконце сквозь вбитые скобы виднелось то, что некогда было часовней. Наверх вела лестница с широкими ступенями, по которым ползали мокрицы. Пахло в тёмной хлебными корками, гнилью и отхожим местом.
Вместе с иеромонахом в подызбице томился служилый по прозвищу Мосёл – действительно: мосластый и длинный, с рыжими патлами и ручищами, по локти покрытыми веснушками. Упрятали его месяц назад, когда поймали около границы с отнятым у братских добром. Мосёл клялся, что приказчик нарочно не отправляет его в Иркутск, потому как сам замешан и страшится огласки.
– А из тебя, батюшка, измором что-то вымучить хотят, потому и держат, – уверил он.
– Что из меня вымучивать? Весь как на ладони.
– Это уж не знаю. Сообрази. Но, если скумекаешь – раскрой, будь добр. Любопытно теперь.
Никодим и сам понимал, что его нарочно поместили в тёмную – чтоб к безволию привести, лишить терпения и осторожности. И не ошибся: после трёх дней на воде и обыгалом хлебе к нему спустился Черепанов с крынкой молока и пирожками в котомке. Усевшись на нижнюю ступень лестницы, приказчик огляделся. Понаблюдал, как иеромонах утоляет голод, затем сказал:
– Думал всё это время о произошедшем. С Раскосым советовался, с Писоном… Многое узнал, а вот как с тобою теперь поступить, не решу.
«Всё ты решил, не притворяйся», – подумал Никодим. Он уже предполагал, по какому руслу потечёт разговор.
– Ответь, какой чёрт тебя угораздил на галерею полезть? – спросил приказчик. – Не знал разве, чем закончиться может?
Никодим доел пирожок, стряхнул с бороды крошки, обтер губы.
– Вот именно – что чёрт!.. Подтолкнуло что-то, Андрюша. Сам не ведаю. Захотелось наружу взглянуть – убедиться, что нет там никого. И Мисюру уберечь хотелось. Я ведь в ту ночь себя самым здравомыслящим мнил. Полагал, со мною точно дурного не случится. А случилось со мной. Со мной!
– Ну, не ты единственный таков. Четверо за воротами друг дружку убили. Из них – две бабы, представляешь? Такая вот ночка славная выдалась! А супруга Лаврентия сначала девку хворую придушила, за которой присматривала. Затем на крышу дома взобралась и животом на изгородь бросилась. Только с покойников спросу никакого. А ты живой. Вот так вот!
– Знаешь ведь, не виноват я. Мисюру дьявол моими руками толкнул. Сам видел, что творилось.
Черепанов покачал головой.
– Многие видели: толкнул ты. Про дьявола ты в скаске написать сможешь, я – нет.
– Можно и без дьявола обойтись… Защищался я. Если бы не столкнул Мисюру, то он бы на меня через миг бросился.
– Если бы не мороз, то и овёс бы до неба дорос… Мы от Мисюры никакой угрозы не видели. Видели, как ты на него напал.
– Ясно, Андрюша… Ну, так и я про виденное расскажу. Какое помешательство средь твоих казаков творилось. И как ты себя вёл при этом. Мнимое нападение отбивал! Где такое видано? Люди друг дружку умерщвляли, а пограничный пристав руками разводил – сделать ничего не мог. Защитил острог и людей своих?
– Байка, конечно, занимательная выйдет. Судачить будут, но не более того. При всей дикости вины за мною нет. А за тобой – смертоубийство у всех на глазах.
– Как же быть тогда? Для какой надобности разговор этот?
Черепанов сцепил пальцы и поднёс руки к небритому подбородку. Исподлобья осмотрел тёмную.
– Мосёл, заткни уши. Хотя можешь слушать. Ты же на волю не помышляешь. – Он пристально взглянул на Никодима, и в глазах цвета зрелой жимолости мелькнуло притворное дружелюбие. – Отдай мне серебро Эрэхэя, а?
– Какое ещё серебро?
– Чужую ложь раскрываешь, а сам брехать не научился! Отдашь серебро – скажу, что Мисюра случайно покачнулся и упал, а ты остановить его хотел – не успел. Все это подтвердят. Ты только отдай.
– Не твоё же серебро, Андрюша!
– А разве твоё, Никодим? Мы тута больше всех пострадали. И серебро пусть у нас в долине останется.
– Ещё скажи, что вдовам его для утешения отдашь.
– Кому и куда отдам – не твоя забота.
– Нет у меня серебра. Весь перед тобою сижу.
– Знаю, диакон твой отправился перепрятывать. Поймаю и выпытаю!
– Из Феликса не выпытаешь. Да и не найдёшь его.
Помолчав, Черепанов поднялся.
– Хорошо, потомись. Время у меня есть. Только учти, Никодим: если без твоей помощи всё решу, так и моей помощи не жди.
Он поднялся по лестнице и опустил за собою крышку. Лязгнул засов.
Остаток дня Никодим провёл в раздумьях. Удивительно, как быстро всё может перемениться – чётки перебрать не успеешь! Ещё недавно был убеждён, что миссия завершена: серебро в руках, мунгальцы найдены. Пусть мёртвыми, но найдены ведь… Готовился с почётом возвращаться. Но нет – человек так, бог инак. Какая-то безумная ночь сделала будущее туманным и зловонным.
Размышлял иеромонах без всякого отчаяния, с безразличием и душевным опустошением. Как поступать далее? Уберечь серебро от Черепанова – значит, самому на каторгу отправиться. Можно, конечно, за серебро свободу выкупить. Но даже без каторги… за убийство, пусть и случайное, расстригут да на четыре стороны отправят. Соглашаться же на условия Черепанова – значит, псом побитым с неисполненной миссией вернуться. Как ни вертись – всё тот же нерадостный исход.
Вечером его снова скрутил рвотный припадок. Никодим клонился над соломой в углу, а когда распрямился, солома блестела от тёмной пропитавшей её крови.
– Хомут на тебя, батюшка, накинули, – мрачно заключил Мосёл. – И со мною однажды было. Проснулся ночью – брюхо ножами режут и режут! Ревел я лихоматом, на коленочках ползал. Сосед у меня старый был Николай Евлампич. Вот он умел хомуты снимать. Пришёл – на водичку поладил, на масло поладил. Я воду попил, маслом живот обмазал – отпустило. Хомут он как – не видно, что одет. Глянет старуха, пошепчет в сторонку, плюнет три раза… Ходишь, ходишь – ничего, а ночью давит. Я тебе, батюшка, скажу: к Агафье нашей обратись. Она хомуты сымать умеет. И к животу приглядись, может, полоска красная по коже.
– Ну вас с вашими хомутами и хомутцами! – отмахнулся иеромонах. – Слышать про такое не хочу.
– Ты человек добрый, тревожусь за тебя. Да и неволимся вместе, горемыки. Должны же помогать друг другу. А не поможем, так хоть побеседуем – время скоротаем.
Ночью Никодим снова мучился бессонницей. Бредовые думы лезли в голову. Дрыхнущий Мосёл стучал зубами, как сатана. Снаружи шумели воды поднявшегося после дождей Иркута, и Никодиму казалось, будто острог – огромный несущийся по волнам ковчег, только вместо зверей и праведников плывут в нём одни звери.
Как начало светать, он встал у оконца на молитву. После, глядя на часовню, подумал: «Отчего Господь так повернул судьбу? Не расплата ли за еретические словоблудия о нарочном изгнании из рая? Кто в ложном уверился – тут же дьяволом утягивается».
С тягостным чувством на сердце Никодим вспомнил, как столкнул Мисюру с галереи. Невинного убил, едва ли не блаженного! Твердит ныне, что защищался. А разве не должен монах сам сделаться невинною жертвою, когда на него бросаются? По душе, точно ржа по железу, поползла горечь – жгучая и едкая. Ничего уже не поправишь – это понятно.
Вскоре сверху открылась крышка, и по лестнице, аки серафим в божественном блеске, спустился пресвитер Алексий. В руках у него были какие-то бумаги.
– Здравствуй, Никодим! – сказал Алексий, присаживаясь на дощатый настил рядом с иеромонахом. – Пришёл с тобой будущее обсудить.
– Черепанов тебя подослал?
– Подослал, – признался Алексий. – Только я и сам хотел. Даже упрашивал об этом.
– Ну и чего? Какое такое будущее у меня?
– Смотря что Черепанову ответишь. Отдай серебро. На кой оно, проклятое, тебе?
– Только об этом говорить пришёл?
– Серебро – Андрея Даниловича хотенье, мне без разницы. Я, Никодим, стараюсь чтоб ты живой Тунку покинул. Ты встречу с абасом пережил, а дальше – как бог рассудит. Уезжай, грех замаливай, хворь лечи. Быть может, Господь простит и избавит. Ты не такой, как прочие.
– Да уж, не такой… – проговорил иеромонах и взглянул в оконце. – Насчёт серебра не убеждай меня. И сам уже всё решил. Передай ему: отдам половину. Но после того, как меня невиновным объявят и выпустят отсюда.
Пресвитер усмехнулся.
– Ты Андрея Даниловича не знаешь? Не довольствуется он половиной, скорее тебя догубит, чтоб не рассказал никому. И сам искать станет. И найдёт ведь! След у него есть.
– Пускай ищет. Серебро в надёжном месте.
Посидели недолго в молчании.
– Тебя вскоре в любом случае отсюда выпустят, – сказал Алексий. – Тут в острог воинская команда прибыла. Люди из архиерейского приказа с ней. От вице-губернатора посланец – боярский сын Харитон Авдеев. Твоей судьбой все шибко интересуются. Черепанов пока отложил разговор, но завтра-послезавтра объявит тебя… либо убийцей, либо очевидцем Мисюриной гибели. В зависимости какой ответ ты дашь.
– А если нужный дам, сам-то соврёшь за моё спасение?
– Меня никто спрашивать не станет. Слова приказчика довольно. И того, что он в скаске напишет.
На своём настиле заворочался Мосёл, пробурчал что-то сквозь дрёму.
– Ещё вести из столиц привезли, – сказал Алексий. – Летом этим, оказывается, бывшему вице-губернатору голову отняли. Несколько человек из Иркутска с Жолобовым пострадали. Сейчас суровее, чем во времена брадобрития. А другая весть тебя касается.
– Меня? – удивился Никодим.
Алексий протянул ему бумаги, что держал в руках. Никодим принял вскрытый пакет, в котором оказалось письмо и другой пакет – поменьше, тоже вскрытый.
– Что это?
– Почитай. Мне не ведомо, для тебя письмо. А я поспешу Черепанову твои слова передать. Только убеждён, что не согласится он на половину. И сам знаешь ведь.
Алексий поднялся и взошёл по ступеням в светящийся проём. Наверху остановился, глянул на Никодима.
– Молись Господу и петли избегай. Даст бог – всё хорошо будет.
«Тебе ли, полуязычник, о Боге мне говорить», – подумал Никодим. А вслух сказал:
– Если кровью своей не захлебнусь, то жив останусь – в петлю не полезу.
– Молиться буду за это. И ты моли за спасение нас, грешных.
Когда пресвитер ушёл, Никодим развернул первое письмо. Послание было от некого Игнатия – инока Свято-Троицкого монастыря.
«Молитвами святых Отец наших, Господе Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас.
Наводя порядок в келье ныне почившего игумена, обнаружили мы ветхие письма и бумаги, забытые там на годы. Оказалось среди них и давнишнее послание усопшего схиархимандрита Трифона, писанное для тебя, брат Никодим. Не знаю, утеряно оно было или нарочно забыто в разном хламе. Долгие месяцы письмо хранилось у меня и не единожды было перечитано. Знаю, что писано не для моих глаз, но сердце моё при чтении не протестовало. Я много лет знал схиархимандрита Трифона ещё до схимны и велико почитал его. Ныне же услышал о твоём местонахождении, после чего и вознамерился исполнить волю усопшего. Отправляю письмо тебе в Вознесенский монастырь с возникшей оказией через Тобольск. Надеюсь, ты прочтёшь это, хоть бы и спустя многие лета. Если грех из этого выйдет, да простит меня Господь. А если что доброе, слава Богу!
Снаружи, как полоумные, стрекотали сороки. Никодим слушал их, не осмеливаясь вынуть второе письмо. Потом решил: нужно прочесть сейчас, пока не проснулся навязчивый Мосёл. Достал и развернул жёлтый лист с близким сердцу почерком, которого никогда ранее не видел.
«Дорогой Никодим!
С радостью в сердце я получал и читал твои послания. Но отвечать на них не побуждался, полагая, что писать твоему духу полезнее, нежели читать. Сейчас же случай обратный. Ныне явился мне светлый ангел, знаменующий скорую близость с Господом. А вместе с явлением ангела – видение свыше. Такое явление даруется с двумя целями: духовно увиденное осмыслить и поведать об этом людям. Первое мне с Божьей помощью удалось. А второе будет исполнено с твоей помощью. О причине этого ты догадаешься позже, когда прочтёшь.
Виделся мне путь в Град Горний, и шли той дорогой люди. Толпы, народы шли. А многие стояли. Иные двигались обратно, отдаляясь от Града в смрадную низину. Верхняя дорога – путь домой. Возвращаясь по ней, мы, блудные дети, придём в обитель к Отцу нашему небесному и займём место тех ангелов, что по наущению сатаны навечно отделились от света.
В своём видении помимо двигающихся вперёд, стоящих на месте и отступающих прочь, я заметил нескольких идущих поперёк дороги. Куда и откуда они направлялись? После долгих раздумий и молитв Господь вложил в мой разум ответ. У тех особенная миссия, непонятная нам. У них отняты ограды добра и зла, греха и праведности. Даже телесные жизнь и смерть для них мираж. Не такими ли были Енох и Иона, не вкусившие кончины плотской?
И ты, Никодим, встретишь идущего поперёк путника. Почитай сие за редкое счастье. Не напрасно Господь с такими сводит. Не кори его за то, что ходит инако, ибо тропы его понятны одному Богу. Помоги ему, чем сможешь, сам же не следуй за ним, пусть бы из опасения гибели.
Спеши вперёд, не оборачиваясь к смрадной низине. И в Граде Горнем мы встретимся. А о виденном мной людям расскажи, когда сердце и Господь подскажут. Пусть утешит тебя премилосердный Христос в дни скорби, дарует мир и спокойствие духа!
Дочитав, Никодим долго сидел с бумагой в руках. Бездумно разглядывал буквы, слова, к которым приложил руку архимандрит Пигасий – он же Трифон после принятия схимы. И снова заворочалось в душе гнетущее чувство утраты, чего-то невозвратимого. Жизнь от последнего разговора с Пигасием и до прочтения этого письма предстала тёмным бессмысленным пятном. Все эти годы он летел над бездной, как мёртвая синица из снов.
Почему письмо попало в руки сейчас – внезапно, непредсказуемо? Господь так устроил? Ведь писано, как предупреждение для сегодняшнего дня.
«Раскосый… Кто же он такой? – думал Никодим. – Сначала дьявол о встрече с ним дважды предрекает, затем архимандрит Пигасий – сам едва ли не святой – ровняет его с пророками».
Проснулся Мосёл. Спустил ноги со своего лежака, протёр веснушчатыми кулаками глаза.
– Передай приказчику, что согласен я, – сказал ему Никодим.
– Я? Передай? Что?
– Дурня-то из меня не делайте. Знаю, для чего нас с тобой уместили. Сам не раз людишек к дознавателям подсаживал. Передай: пусть выпускает меня – договоримся.
Спустя час Никодим сидел за столом в доме Черепанова и пил тот самый душистый чай, которым его угощали по приезду в Тунку. Он уже прознал, что за травка в чай добавлялась – саган дали, растущая лишь в сибирских предгорьях.
– Харитон Авдеев намерен завтра тебя увезти, – сказал Черепанов. – И ответа от меня ждёт. Как быть, Никодим? Сначала я серебро получить должен, а уж потом невиновным тебя объявлю.
– Не переживай, Андрюша, – объявляй. Или слову моему не веришь?
– А мы друг дружке разные слова говорили…
Никодим кивнул. Разжевал блин, который показался совершенно безвкусным.
– Ни к чему мне теперь серебро. Не спасёт оно меня, Андрюша. И незачем мне его таить. Был конь, да изъездился.
– Отчего так?
– Я абаса вашего лицезрел – и в живых остался. Сколько мне Господь дней отвёл – неведомо.
– То никому не ведомо, – заметил Черепанов.
– Справедливо. Только я, глядишь, сам скоро душу сгублю. Совесть уже о петле нашёптывает. Если, конечно, язва раньше не доконает. Молиться буду, чтоб именно так Господь и устроил. Но услышит ли грешника? Такой вот выбор: удавиться или кровушкой собственной захлебнуться. Какое тут серебро! Хотя бы от каторги и от позора меня избавь.
Черепанов взглянул с напускным сочувствием. Потёр пальцами подбородок, на котором по каким-то причинам – может, в крапиву угодил? – выступили розовые пятна.
– Ну так… где оно?
– Феликс в надёжном месте укрыл. Где – я и сам не знаю. Условились с ним на Симеонов день в Култушном зимовье встретиться. Встретишься вместо меня и заберешь. Дай мне сейчас лист и чернила.
Черепанов принёс шкатулку с письменными принадлежностями и бумагу. Никодим отодвинул недоеденные блины и чай. Обмакнув гусиное перо в чернильницу, крупно вывел на листе единственное слово:
Ниже поставил подпись.
Черепанов забрал лист. Подув на чернила, сказал:
– Добро, безвинным тебя объявлю. На совесть твою полагаюсь. Всякое друг от друга таили, но всё-таки верю тебе – не один день знакомы.
– Раскосый уверяет, будто проклято серебро, – проговорил Никодим. – Не пугаешься, Андрюша?
Черепанов широко улыбнулся.
– А сам веришь в это? Забрал ведь его, несмотря на запуги. Забрал.
– Забрал… И сам теперь проклят.
Приказчик покачал головой:
– Ты в голову не бери, не проклят. Не повезло, вот и проиграл. Со всяким бывает.
«Мне б твою беспечность!» – подумал Никодим и спросил:
– Где Алексий сейчас? Попрощаться с ним желаю.
– Не взыщи, попрощаться не выйдет. Нету Алексия, в Туран к Павлу уехал. Через неделю обещал… Увидитесь после.
– Все в Граде горнем увидимся, как только домой вернёмся, – проговорил Никодим, вставая.
– Где? – не понял Черепанов.
– В Иркутске, говорю… В Вознесенском монастыре или ещё где.
Иеромонах пошёл к выходу. У порога обернулся, перекрестился на образ Богородицы в красном углу. И, словно забыв о нахождении в комнате Черепанова, прошептал не торопясь:
– Всемилостивая Госпожа Владычица Богородица! Воздвигни из глубин греховных. Просвети ум и очи сердечные. Избавь от тлетворных ветр, от смертоносной язвы и от всякого зла. Аминь.