Страшно, когда ночью звучит колокол. Не благовест Полунощницы, не перезвон крестного хода – бьют непрерывный тревожный набат.

Когда разбуженный Никодим наспех оделся и дошёл до острога, по освещенному факелами двору суматошно бегали люди. С первого взгляда показалось, будто служилые действуют разумно, выполняя тщательно отработанные команды. Но, присмотревшись, Никодим понял: все действия не соотносятся между собой, и потому бессмысленны.

Из казёнки со свинцом казаки вытащили ядра и понесли внутрь северной башни-избы, где отсутствовали бойницы под пушку – только под ружейный бой и пищали. В то же время две пушки безучастно стояли на «раскате» – бревенчатом помосте в центре двора; одна – пристреленная к противоположному берегу Иркута, другая – к подходам за воротами. Сейчас дула пушек были направлены вниз. Про орудия словно забыли.

Горел чан со смолою, но горел слабо, ничего не освещая. Подле него не находился дежурный, лишь подбегающие казаки запаливали факела. Наполнили водой огромную бочку рядом с колодцем, предназначенную для тушения пожара от горящих стрел. Однако воду по расходящимся от бочки желобам не пускали.

Никодим в недоумении оглядывался. Что тут происходит? Какое нападение собираются отбивать? Казаки позади него закрывали ворота, мешая слободским бабам укрыться внутри. Сначала прикрыли малую створку, обычно используемую вместо калитки, и только потом тянули большую, хотя надо бы наоборот – иначе засов встанет не так.

Справа и слева от проездной башни громоздились обмазанные глиною фашины. Их приготовили, чтоб обустроить огневые позиции на валу, да, видимо, позабыли вынести.

Не весть бог на кого орал десятник с факелом в руках. Лицо у десятника было кумачовое; казалось, что с него содрали кожу. Рука, держащая факел, – тверда, как корневище. Мимо катили бочки, тащили на спинах тюки, волокли какой-то ящик, напоминающий гроб.

В тёплой караулке зачем-то затопили печку. Такое полагалось делать лишь во время зимних дежурств, а сейчас только заканчивался август. К нагородням на крышах хозяйственных построек установили дополнительные лестницы. Но наверх без приказа никто не взбирался. Пустовали и галереи вдоль стен. Под одной из галерей у столба крестился коленопреклонённый. Осеняя себя троеперстием, он поочерёдно глядел то на сруб бывшей часовни, то на луну, небесной прорубью бледнеющую средь туч.

– Един за единого! – надрывался десятник с кумачовым лицом, перекрикивая ржание лошадей в конюшне. – Един за единого! Голова в голову!

Около казачьей управы Никодим разглядел фигуру пресвитера Алексея. Тот стоял с растрёпанными волосами, держался за лицо.

– Что творится? – подходя, спросил его Никодим.

Пресвитер не ответил. Взглянул так, будто видит впервые.

– Да очнись ты! – Никодим схватил его за запястья и оторвал ладони от лица. – Что за помешательство кругом? Я один тут в уме?

– Нападение отражаем, – пробормотал Алексий.

– Какое нападение? Я со слободки бежал – никого кругом. Братские в улусе спят преспокойно.

К ним от своего домика подбежал приказчик Черепанов. Он был в портках, наспех заправленных в сапоги, и в распахнутой белой рубахе.

– Что происходит, Андрюша? – едва ли не крикнул Никодим. – Ты всё это приказал?

Черепанов стоял с несколько безрассудным взглядом.

– Гляди-ка! – обрадованно сказал он. – С факелами к пороховому складу не приближаются. Всё, как учил!

Никодиму захотелось ударить его по лицу. Он сдержался, понимая, что тем только преумножит окружающий хаос. Схватив приказчика за руку, сказал:

– Андрюша, прекрати всё это! Молю тебя, прекрати! Люди себя и других погубят.

– А я этого и не начинал! – сурово ответил Черепанов и вырвал руку.

– Ну, сам-то подумай! Кто нападает? Китайцы, что ли? Джунгары? Никого там нет.

– Ты меня обороне не учи! Иди молись за нас и под ногами не мешайся. Алексий, уведи его отсюда!

Пресвитер, похоже, начал приходить в себя. По крайней мере его взгляд показался Никодиму разумным. Вдруг начался дождь. Алексий стёр ладонью капли с лица и произнёс:

– Кажется, Никодим, я знаю, отчего всё это. Демон наш где-то рядом. Абас пришёл за нами и за серебром. Зря ты его проклятое взял. – Внезапно он схватил приказчика за рубаху и взглянул ему в лицо. – Опомнись, Андрей Данилович! Послушай меня! Остановить всё это нужно!

Черепанов молча высвободился от рук Алексия. У него тоже несколько прояснился взгляд. Цапнув пробегающего мимо казака за ворот, приказчик спросил:

– Кто нападает?

– Так мунгальцы острог окружили!

– Какие мунгальцы?

– Мёртвые, командир!

Черепанов отпустил ворот, и казак побежал дальше.

– Что тут?.. Ничего не понимаю, – пробормотал Черепанов. – Только что Кланьку в постели щипал. Затем… как будто сон дурной. Какие ещё мунгальцы мёртвые, Алексий? Ты видел их?

– Никого там нет, лишь морок дьявольский, – ответил пресвитер. – Сами себя сгубим, Андрей Данилович, если не остановим это. Первым делом нужно звонаря унять, набат пускай прекратит. Я сделаю это. А ты вели людям, чтоб затаились и наружу не выглядывали. Хорошо бы, чтоб и в слободке все по избам сидели. Потом на молитву вместе встанем!

Пресвитер поспешил на звонницу, Черепанов – к спорящим около караульной избы десятникам. Никодим остался у казачьей управы один. У него дико стучало сердце. Мёртвые мунгальцы у острога? Люди тайши Эрэхэя, покойники из-за Хойто-Гола? Что за причуда? Нет чужаков за стенами. Но откуда вообще про мёртвых мунгальцев знают? Не должны знать.

Безумие продолжалось, даже дождь его не унимал. Неожиданно оборвался набат, и Никодим с облегчением вздохнул. Ему представилось, что пресвитер стукнул звонаря, возможно, убил.

Оглядевшись, иеромонах задержал взгляд на галерее. Там, наверху, стоял человек. Это был Мисюра, он узнавался по своей нелепой шапке.

– Спустись, дурень! – крикнул Никодим, но голос его потонул во всеобщей суматохе.

Иеромонах подошел к лестнице. Махая руками, прокричал:

– Мисюра! Уходи оттуда!

Мисюра стоял недвижимо, глядел за острожную стену. Никодим, хватаясь руками за мокрые и грязные ступени, полез на галерею. Он сипло и судорожно дышал, а мысленно бормотал полагаемое при опасности: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази его, и да бежат от лица его ненавидящие его…». В голове каким-то копотным дымом проносилось: «Мёртвые мунгальцы?.. Не может быть… Нет там никого!..»

Дождь наверху казался сильнее. Взобравшись на галерею, Никодим едва не упал, поскользнувшись на каком-то прогнившем соломенном мочале, валяющемся на досках. Он приблизился к крепостной стене, прижался к ней, ухватившись руками за острые окончания брёвен. И глянул наружу – туда, куда смотрел Мисюра.

С западной стороны под стенами тянулась огибающая острог тропа. Далее – ров с горбатым навалом. За рвом – дорога. Поросшая бурьяном полоса вырубки – шириной в тридцать шагов – чтоб обезопасить стены в случае осады. За полосой вырубки высился лес – густой, непроходимый, нарочно заваленный пнями да корягами. Неприкрытая тучей луна освещала землю и деревья. Всё вокруг было мокрым. Капли мелькали перед глазами Никодима, влага стекала по лицу.

Войска мунгальцев под стенами, конечно, не было – ни живых мунгальцев, ни мёртвых. Только у леса стояли двое – темные силуэты; оба высокие и неподвижные, как стволы. Никодим глядел на них и чувствовал, что они смотрят на него.

Вдруг где-то позади грянул ружейный выстрел. Общий шум ненадолго притих, и Никодим услышал крик, явно обращённый к нему:

– Спускайся! Не гляди туда!

Кажется, кричал Раскосый. Никодим отвёл взгляд от силуэтов у леса. Пресвитер Алексий с Черепановым стояли под галереей и смотрели вверх. На их освещённые факельным светом лица падал дождь. Иеромонах перевёл взгляд влево – на Мисюру. Тот замер на прежнем месте, в десяти шагах от Никодима, но уже не глядел за крепостную стену. Медленно Мисюра стянул с головы шапку, зачем-то нацепил её на один из заострённых концов тына и повернулся к Никодиму. Иеромонах с ужасом осознал, что произойдёт дальше: Мисюра бросится на него – бросится, чтобы убить. Это было даже не предчувствие – отчётливая уверенность. И лишь одно могло предотвратить неизбежное… Никодим ринулся вперёд и с разбега толкнул Мисюру в грудь. Тот, вертя руками, полетел с галереи спиной вниз, ударился поясницей о край кровли над конюшней, неожиданно легко, будто соломенное чучело, отскочил в сторону и уже головой вниз, ломая шею, свалился на землю.

Ошалелые Черепанов и Алексий сначала наблюдали за падением, а потом молча воззрились на бездыханное тело недалеко от своих ног.

Из горла Никодима прорвался какой-то звериный стон. Иеромонах ощутил, как в животе шевельнулась раскалённая кочерга. Он упал на колени, затем сложился, упираясь лбом в мокрые и занозистые доски. Его дважды стошнило. Голова распухала, готовая лопнуть. Кочерга продолжала ковырять и жечь внутренности.

Снова приступ рвоты, после которого накатили слабость и головокружение. Никодим откашлялся, чуть отдышался. Затем осмотрел руки и доски вокруг себя. Всё было залито кровью. Кровью, которую он только что выблевал. И тут же пришло забытьё.