Птицы ещё не приступили к пению. В утренней мзгле шумела лишь река, да низкие неподкованные лошади стучали копытами по каменистой тропке. Укрывающий горы туман покрывалом сползал в ущелье, там застревал, пронзённый верхушками сосен и елей. Неба почти не было видно, только позади над долиной сквозь пелену розовел восход.

Какая-то некрупная тварь – Никодим не успел разглядеть её – выскочила из зарослей у реки и через тропу бросилась в лес.

– Когда-то там у берега казаки ловчих ям накопали, – сказал Алексий, – Вверху, на горе, солончаков много. Зверь соли налижется и к реке на водопой бежит. Несколько лет так и охотились, пока тварь не поумнела.

– А братские до этого не додумались?

– Братские не охотятся на всё подряд и любым числом. Мало ли кто в такую яму попадёт? Может, лось сеголетка, а то и матка брюхатая. Коровы к тому же падали.

Солнце начало пробиваться сквозь туман. Изредка, а потом чаще защебетали, зацокали, захохотали птицы. Сильно пахнуло черёмухой, растущей по обе стороны от тропы. На лесистом склоне по правую руку Никодим заметил прогалины, случившиеся от ветровалов и снеголомов. Мертвые деревья там лежали среди мшаных кочек и камней.

Тропа привела к истоптанной поляне, где множилась и уходила верх. За деревьями виднелся песчаный склон – едва ли не гора, целиком состоящая из светлого песка.

– Холмо-Ула – ещё одна святыня, – пояснил Алексий, останавливаясь на поляне. – Наверх можно только шаманам взбираться. И то не всегда.

– Отчего тогда столько тропок?

– Дозволяется подойти и песок для оберега взять. Не желаешь?

Никодим угрюмо осмотрел пресвитера, затем песчаный склон.

– Куда дальше нам?

– Вдоль реки по-прежнему.

За Холмо-Ула тропа стремительно хирела – сразу становилось ясно: люди редко забираются дальше. Горы понемногу раздвигались, уступая место равнине, поросшей смешанным лесом. Повсюду бежали ручьи. Копыта лошадей чавкали по грязи.

– Видишь там, среди ветвей? – Пресвитер указал влево, где смутно проглядывалась какая-то ветхая постройка. – Ранее тут зимние стойбища были. Несколько родов землями пользовались, потом воевать за это начали. Старейшины и шаманы договорились: три поколения смениться должно, прежде чем кому-то тут стоять.

Они двигались по равнине на запад – Никодим определил это по взошедшему солнцу. Вокруг чередовались болотца и рощи, в озерцах уже отражалось голубое небо с перьями облаков. Туман развеяло, и высокий окоём справа оскалился выщербленными наконечниками вершин. Всё это и был запретный Хойто-Гол – северная долина.

– Мы к Нур-Хутул направляемся? – спросил Никодим.

– Не совсем. Тот путь левее остался.

Иеромонаху вспомнились разъезды с архимандритом Пигасием. Два года он перемещался по дорогам и бездорожью, пробирался сквозь дебри, через топи, но всегда это был путь от города к городу, от селенья к селенью. Сейчас же впереди простирался огромный неведомый мир, куда даже братские не заходили. Если б не скрывающиеся впереди мунгальцы, можно подумать, что и жизнь человеческая невозможна в этом обиталище зверья и духов.

Какое-то время Алексий вёл коня вверх по склону. Тут и там в окружающий лес, точно длинные каменные пальцы, проникали курумы. Вскоре пресвитер остановился и спешился.

– Лошадок тут оставим. Придётся через камни лезть.

Никодим огляделся. Впереди громоздился косой навал из камней.

– Мунгальцы так же шли? – усомнился он.

– Нет, конечно. У них окружная дорога. Но так мы скорее к их ущелью выберемся и взглядом со стороны всё охватим.

Привязав коней к сосёнке, они полезли поперёк курума, уходящего вверх и вниз серой рекой. Здесь дул ветер, он стылил Никодиму спину. Многие камни были шаткими, неустоявшимися, приходилось проверять их ногами, тщательно выбирать место для шага. Между двух валунов иеромонах увидел стрелу. «Должно быть, какой-то охотник пустил в зверя, да промахнулся, – решил он. – Но почему после не подобрал? Братские стрелами не разбрасываются».

Несколько минут шли по камням, затем курум превратился в горизонтальный навал, перекрывающий обзор. Ветра и дожди придали валунам одинаковую форму – все они походили на бараньи лбы. Когда взобрались наверх, глазам Никодима вдруг открылось просторное ущелье, поросшее травой и редкими кедрами. Внизу, где ущелье переходило в долину, голубело озерцо, за ним начинался лес.

Никодим не успел оглядеться, как в четырёх шагах от своих ног увидел мертвеца. Тот, едва ли не сложившись пополам, покоился в расщелине. Голова с пустыми глазницами свёрнута набок, ноги раскиданы, остроконечные подошвы сапог указывают в разные направления. Судя по одежде, это был мунгалец, скорее всего, женщина. Умерла она, предположительно, белее года назад, но плоть частично сохранилась благодаря нахождению в холодном и тенистом месте в камнях.

Чуть поодаль Никодим заметил ещё один труп, по сути, уже обратившийся в скелет. Тёмная кожа облепляла кости, словно покойный от ног до макушки облачился в чёрный обтягивающий костюм, а поверх надел тряпьё.

Никодим перевёл взгляд вправо. То, что он сначала принял за лежащий в траве камень, оказалось куском серой войлочной ткани, из-под которой с одной стороны выглядывали тазовые кости, с другой – рёбра, на них ещё сохранились лоскуты обвисшей серо-синей кожи.

– Да что же это?.. Господи, помилуй… – перекрестившись, пробормотал Никодим. – Куда ты привёл меня?

Пресвитер Алексий не отвечал. Проследив за его взглядом, Никодим снова заметил останки – дуги рёбер, проступающие через сгнившую плоть и одежду, припорошенные хвоей и землёй; на месте провалившегося живота растут грибы. А дальше… Никодим, всё более холодея, понял: ущелье буквально усыпано человеческими трупами. Большинство тел раскурочено стервятниками и зверьём, многие кости и черепа так выбелены на солнце, словно их обмазали известью. Ещё были лошади, собаки, верблюды. Если приглядеться, так всё ущелье пестрело смертью, гибелью, тленом. Было много юрт – сгоревших, повалившихся, изодранных и тех, что преспокойно продолжали стоять. Кругом, как хворост, валялись стрелы, многие из них пронизывали сгнившие одежды и плоть, торчали меж рёбер, из глазниц. Рядом с некоторыми покойниками Никодим различил луки, сабли и ружья.

– Это последнее стойбище тайши Эрэхэя, – пояснил Алексий, – то, что ты выискивал. Отсюда хорошо видно, потому и вёл тебя сквозь камни.

Никодим, как заворожённый, осматривался. Лишь недоумение металось у него в голове. Затем он присел на один из «бараньих лбов». Вновь ощутил, как ветер холодит и обдувает тело.

– Зачем привёл меня сюда, брат Алексий? Почему заранее не объяснил?

– В такое ты бы не поверил, пока глаза не посмотрели. А в то, что далее расскажу… не знаю, поверишь ли, даже после увиденного.

– Расскажи, попробуй.

Алексий повернулся к ущелью спиной.

– Для начала к лошадкам спустимся. Нельзя здесь оставаться. И приходить-то было нельзя. А ещё лучше давай к аршанам вернёмся, там всё и расскажу.

* * *

Языки огня лизали чёрные бока котла. Котёл досадливо гудел. От жилищ братских тянуло варёным мясом; сейчас этот запах казался Никодиму особенно тяжёлым и мерзким. Темнело и остывало небо. Прохлада сначала отогнала мошку, а затем и комарьё.

– Для чего ты их искал? – спросил Алексий.

Иеромонах сидел, глядя на огонь. Всё после ужасной находки казалось бессмысленным.

– Миссию такую имел – пропажу мунгальцев расследовать.

– Кому они понадобились?

– Новому вице-губернатору избавиться от них нужно. А в епархии хотят серебро мунгальское заполучить. Серебро это бывшему вице-губернатору Жолобову обещано было. Но Жолобов, как ты, наверное, слыхал, церковь ограбил – такого наворотил, что справедливо было бы это серебром возместить.

– Ты полагал, что Писон тебя по следу отправил, – сказал Алексий. – Так-то оно так, след был верный. Но гибельный. Писон, видно, решил избавиться от тебя.

– Почему гибельный? Отчего они все там… скажи?

Котёл затрясся. Алексий снял его с огня, достал мешочек с чаем и отсыпал немного в воду.

– Всё оттого, что в долине появилось нечто дьявольское, – сказал он, глядя в котёл. – Такой демон, который не должен по земле бродить.

– Абас? Шаман говорил про него.

– Шаман говорил, да, видно, всего не рассказал, иначе бы ты сюда не попёрся. Демон этот разжигает в душе человека ненависть. Даже тлеющий огонёк вмиг обращается неистребимым пламенем. Люди, увидевшие абаса, немедля бросаются друг на друга, бьются так, что никто не выживает. Те же, кому по божьему попущению уцелеть удаётся, те впоследствии ещё и душу губят – руки на себя накладывают.

Алексий помешал чай деревянной ложкой, постучал ею о край котла.

– Любое зло привлекает абаса, так же как и разговоры о нём. Потому тебе лишнего слова сказать боялись. Сейчас уже деваться некуда – слишком далеко ты в своём дознании забрался. Ещё немного – и себя бы с диаконом сгубил, и многих других.

Никодим сидел тихо, слушая Алексия, глядя на его янтарное при свете костра лицо.

– Поначалу стойбище Эрэхэя недалеко от острога было, к горам поближе, – продолжал пресвитер. – Затем с местными из-за пастбищ склоки начались. Мунгальцы откочевали за Хойто-Гол. Около года там стояли, пока однажды к ним абас не заявился. Ну и… ты представляешь, что началось. Сам последствия видел. Сначала мунгальцы, по-видимому, с отрядом Сукина схлестнулись, затем друг друга истреблять стали. Женщины, дети, старики – все друг дружку изничтожали, потому как у каждого частичка зла имеется. А демон её распаляет. И радуется, и кормится про этом.

Алексий разлил чай по кружкам, одну протянул Никодиму. Отпивая, иеромонах вспоминал увиденное в ущелье. Вспомнил Данилку Кобелева и его рассказ про дерущихся мужиков. Вспомнил судьбу своих казаков. Удивительно, но на сердце не лежали сомнения. Всё, что по частям представлялось безумием, теперь складывалось в ясную и убедительную историю. И даже некое приятное волненье родилось в душе, словно на глазах у него исполнялось древнее пророчество.

– Расскажи про этого демона, – попросил он Алексия.

– По поверьям якутов абасы разные бывают. Некоторые – будто призраки, другие – одноногие, размером с лиственницу. Этот какой-то особенный, и облик его – почти как у нас. Он из таких глубин нижнего мира, откуда никто на поверхность не выбирается.

– Этот, однако ж, выбрался?

– У абаса есть провожатый в человеческом теле – дэриэтинньик, как называют его якуты, оживший мертвец. Им может стать шаман, ради злых дел погружающийся в нижний мир. Или самоубийца, или одержимый местью, – мёртвый грешник, в общем. Без дэриэтинньика абас долго по земле ходить не может – два-три дня его срок. Я не знаю, кого использует этот абас. Но дэриэтинньик у него есть, их постоянно вместе видят.

Никодим вдруг осознал, насколько далеко от ближайшего храма находится. А те немногие часовни, которые имеются в долине – так в них язычники едва ли не камлать приходят. Сколько в таких часовенках благодати? – всего ничего, с булавочный укол. Зато кругом широкими просторами – демоны, шаманы, живые мертвецы. Это не его мир, не его земля. Что он делает здесь, за пределами христианской ойкумены?

– Я знаю, кто сопровождает этого выходца из преисподней, – сказал он пресвитеру.

– Знаешь?

– Это Мужан, сын тайши Эрэхэя. Когда заключалась сделка с вице-губернатором, его забрали аманатом и в якутские земли с комиссаром Бурцевым отправили – железо плавить. Мужан из экспедиции убёг да сгинул в тайге. Там, надо полагать, он умер или… умер наполовину, не знаю. Вот тогда он из преисподней этого абаса вытянул и сюда привёл. Или абас выкарабкался с его помощью – поди сейчас разбери их демонский уклад. В общем, Мужан и есть твой… Еретик?.. Как его, сатану?

– Дэриэтинньик.

– Вот, вот… Разъясни мне такое, брат Алексий. Если каждый, кто увидел абаса, сбесясь, на соседа кидается, почему ты погибнуть не боишься? Уверил, дескать, с тобой беды не станется.

Некоторое время пресвитер разглядывал кружку в своих руках.

– Наверное, потому, что нечего во мне распалять. Всё в душе смежное, непонятное мне самому. Я не шаман и не пресвитер, не русский и не тынгуз. Не за что ухватиться ни Богу, ни дьяволу. Мне кажется, абас чувствует это. И избегает меня.

Пресвитер замолчал, и Никодим не спешил его о чём-либо спрашивать. Он и так узнал чересчур много за последние дни. Сердце будто отраву впитало. Медленно отхлёбывая чай, иеромонах глядел поверх костра в темноту и думал о мёртвых, о стремящихся изничтожить друг друга живых, об искре ненависти в каждом человеке. В который раз он задался вопросом: почему в мире одно норовит пожрать другое? Где в этом Бог? Почему улучшение проистекает из противостояния добра и зла? Зверь совершенствуется, спасаясь и догоняя. Люди враждуют друг с другом и в этой вражде растут. Внутри у человека происходит схватка добра и зла – схватка либо духоподъёмная, либо ввергающая в бездну. Очевидно, если бы Бог хотел, то создал бы мир совершенным, а людей – добрыми, праведными, равными друг другу. Но он допустил борьбу и неравенство. Следовательно, и частичка зла в каждом – часть божественного замысла? Мысли были крамольными, еретическими, но Никодим не мог отженить их от себя. Более того, находил в этих умопостроениях все больше справедливости.

Он взглянул на Алексия, дующего в кружку с горячим чаем. Сородичи его, тынгузы, – сколько веков или тысячелетий они прожили в лесах со своими оленями и духами? Они почти не воевали, не воровали, существовали в гармонии и справедливости. Но при этом не строили городов, не спускали на воду фрегаты, не отливали пушки и колокола, не писали книги, не улучшали бытование своё. И самих себя не улучшали. Равенство и гармония сыграли с ними злую шутку: они навечно закостенели в дикарстве и язычестве.

– Не знаешь ли ты, почему бог допустил зло? – спросил он пресвитера. – Не потому ли, что сам его сотворил? Давно мучаюсь этим вопросом, а ответа не нахожу. Бог молчит. Наставник духовный не отвечает, сколько бы я ему ни писал. Может, ты мне скажешь?

Алексий взглянул в небо, поводил плечами, словно скидывая невидимое покрывало.

– Сложно судить о таком. Пусть зло создал сатана. Но самого сатану создал бог. Допускаю, что добро и зло разделено для плоти. В Сионе же небесном всё едино – нет ни дня, ни ночи. И у Бога нет мужского и женского, доброго и злого. Он – всё.

– Да-да, слышал – ересь манихейская!.. Ты вспомни, апостол Иоанн учил: Бог не омрачён ничем. Как может у него найтись хоть какая-то тень зла?

– Змея носит в себя яд, но сама от него не страдает, – сказал Алексий. – А приложить яд можно во вред или на пользу, как лекарство.

– Язычник ты, брат Алексий.

– Только наполовину, – усмехнулся пресвитер и допил чай.

Никодим подумал о своём возвращении в Иркутск. Что расскажет он об итогах расследования? То, что мунгальцы под влиянием демона друг друга истребили? Как к такому отнесутся?

– По-видимому, мне предстоит опять за Хойто-Гол пойти и серебро искать, – сказал он. – Без него плохо закончу.

Алексий коротко посмотрел на него и перевёл взгляд на костёр.

– Нет там серебра.

– Нет? А где, знаешь?

– Его забрал Емельян Сукин. Кажется, Сукин – единственный, кто после побоища выжил. Помнишь Холмо-Ула запретную?

– Песчаную гору?

– Да. За ней заброшенное зимовье есть. В нём я и нашёл Сукина. Не знаю, сразу он забрал серебро мунгальцев или ходил туда позже… В общем, суму с серебром он припёр в зимовье и сам там укрылся. А после… Когда я прибыл туда, останки Сукина лежали на полу. На шее и на матице – верёвки прогнившие. Сукин, как Даниил Кобелев, закончил удавленником.

– Кто-нибудь ещё в то зимовье хаживал?

– Полагаю, нет. Если братские вопреки запретам и придут, то серебро не тронут – проклятым сочтут. Оно и есть проклятое.

«Братские-то да, а вот Черепанов?..» – подумал Никодим. Он спросил Алексия:

– Приказчику про серебро наверняка известно. Искал он его?

– Черепанов про гибель мунгальцев не знает. Полагает, что они давно в Халху удрали. А о серебре лишь слухи среди казаков ходили. Считалось, что легенда это. Брехня, выдуманная Сукиным. Сейчас и вовсе про это забыли.

– Вот и хорошо. Прошу, не говори про это никому. Мы завтра же с Феликсом туда отправимся. Увезём серебро и закончим всё. Проклято серебро, не проклято, когда оно церкви послужит – любое проклятие спадёт.

Алексий досадливо поводил головой.

– Я тебя о встрече с демоном предостерёг, от беды отвёл. Не страшно опять в дьявольское лезть? Сам же видел, что случается.

– С тобой ничего не случилось, и со мною не случится. Мы оба особенные. Ты говоришь, что дьявольское в тебе наполовину с божественным. А я дважды с дьяволом разговаривал, и, кажется, только на пользу пошло. Да, на пользу, не изумляйся! После первой беседы я на иночество решился. А вторая новую истину мне приоткрыла.

– Какую истину?

– Что мы нарочно из Эдема изгнаны. Для того чтоб, борясь и мучаясь, к божественному единению возвернуться. Таков был замысел.

Никодим осознавал, что говорит излишнее. Верит ли он сам – он, провинциал-инквизитор, обличитель погибельных ересей и блядословия! – верит ли в произносимое? Или дьявол теперь и его языком ворочает? Но душа не рождала протеста иль возмущения, не ощущала близость греха. Сейчас Раскосому можно говорить о чём угодно – так мнилось.

– А из первейшей дьявольской речи я про тебя узнал. Одиннадцать годов мне тогда было, а познакомился с тобой недавно. Всю жизнь считал, что нету тебя. А ты, оказывается, есть. Кланяться тебе при встрече велели! Вот так. – Никодим хохотнул. – Может, и стоило сразу тебе поклониться? Ты бы мне тогда про мунгальцев и серебро ихнее рассказал бы. А я, дурень уросливый, борьбу затеял. Из-за гордыни! Сатану не послушал, а гордыне внял, внял…

Алексий поглядел на него чуть недоумённо.

– Не одинаковые мы с тобою, брат Никодим. И дьявольского тебе лучше поостеречься. Бога зови, а чёрта не гневи.

– Не тронет меня дьявол, вот увидишь. У меня дар – распознавать его близость. И умение сражаться с ним. Уверен, не тронет он меня.

– Ну, раз уверен – иди. Сам перед Господом отвечаешь.

Никодим впервые за многие вечера ощутил, как его тянет в сон. Отпустило нечто щемящее душу. Может, оттого, что миссия к концу близится? Или потому, что с Раскосым разоткровенничались?

Оставив Алексия у костра, он направился в юрту. У входа задержался, подумал: «А не поклониться ли, в самом деле?»

Не стал.