Чёрные останки пожарища, хмурые лица служилых и слободских, боли в животе, даже пасмурное небо, третий день роняющее влагу, – всё напоминало Никодиму о незавидном положении, в котором он оказался.

Ни о какой духовной власти в Тунке теперь и думать было нельзя. Его едва ли не пособником сатаны считают. Часовню запечатал, а вместо обещанной церкви – головёшки. Иконы не сберёг. Единственная крещённая им девка немедля погибла. Бывший пастырь – отец Алексий – лишён права священнодействовать и в скорби спивается. Неровен час, что и его бог приберёт.

Горе-артельщиков отправили на разбирательство в Иркутск вместе с закованным в железо Зорголкой. «Как только они прибудут, – размышлял Никодим, – недруги мигом известят Синод о всём случившемся, там в три короба прото-инквизитору наврут – на вражеские рты пуговицы не нашьёшь. Если наверху укрепятся во мнении, что ты хватку потерял – а это по всем вероятиям и случится – падать тебе будет больно, брат Никодим! Сейчас, пока ещё миссия окончательно не загублена, нужно искать мунгальское серебро. Самому и спешно».

В таких раздумьях иеромонах прохаживался по слободе. Люди сторонились его, избегали разговоров. Минуя дом Лаврентия, он остановился, заметив сидящего на перилах ворона. И вдруг, точно от Валаамовой ослицы, услышал от твари человеческую речь:

– Бесы в воду – пузыри вверх! – проскрипел ворон и, мигнув полупрозрачной перепонкой, добавил: – Пипки табацкие!

«Бездымка, – вспомнил Никодим, – прирученная птица старосты. Та, которая палец с перстнем в клюве притащила». Ворон, оттолкнувшись от перил, взлетел. Улетая, он прокричал что-то уже на своём, вороньем.

Скрипнула дверь, и на пороге возник слободской староста. На нём была рубаха с заштопанными локтями и заправленные в сапоги шаровары.

– Здравствуй, отец Никодим! Ко мне идёшь иль мимо?

– Думу нагуливаю.

– А мне с тобой поговорить надо.

– О чём?

– Как о чём? О храме сгоревшем. Дело-то всамделе скверное. Ни часовни, ни церкви не осталось. Что дальше будем? Может, часовню того – назад?

– Заново построим, не переживай. Не впервой такое. Как виновных определят, так других артельщиков сюда отправят. А может, и тех же самых. Пожар дело такое.

Лаврентий удовлетворённо покивал. Будто бы с благодарностью глянул на небо.

– На том же месте построим? – спросил он. – Не осквернено оно, как считаешь?

– Подумаем, Лаврентий, время есть.

– И насчёт отца Алексия подумай. Кажется, от пьянства рассудка лишился.

– С чего ты взял про рассудок?

Староста приблизился на шаг, склонился через перила.

– Вчера заметил, как он опять к летнику сгоревшему идёт. Поначалу думал, что молится там, девку поминает. Но потом в душе засвербело, засомневался – на походку его глядя, что ли, не знаю. Почувствовал!

– И что?

– Пошёл за ним тайком, пробрался через лес, гляжу из зарослей: поляна около пепелища, Алексий на ней с луком стоит, целится в дерево и стреляет. Долго наблюдал, а он всё пускает и пускает стрелы. Знаю, никогда он таким не занимался, а тут – вот. В охотники, что ли, собрался или в воины?

Никодим пожал плечами.

– Кто его знает, может, и вправду сдурел. Вино скорбь на время утоляет, а после – множит.

– Когда стрелял, вроде и не пьяным казался. Ловко так у него получалось. Приловчился, наторел.

– Ну так и спроси его самого, чего он за лук схватился. Может, злобу из себя прогоняет.

Лаврентий обтер подбородок рукавом, задумчиво скосил глаза.

– Думаю: если тайком упражняется, то и разъяснять всякому не станет. Иначе бы не прятался, а в открытую по избе своей стрелял или в улусе с братскими, правильно? Может, он в Писона хочет стрелу пустить? Писона ведь наказывать не стали, а надо было б, всамделе.

– Наказывать иль нет – не тебе решать, – проговорил Никодим.

Он вспомнил писанное Черепановым: «Для подлинного розыску допрошен улуский шаман Писон, что по словам братского охотника Зорголки обвинён в подстрекательстве убиения. Трижды подыман на дыбу, однако вины за собой не признал. Он же приложен к огню и всячески стращён, но повторил свои прежние речи. После расспросу освобождён и признан напрасно оговорённым».

– Хорошо б его к священству вернуть, пока душа не пропала, – сказал Лаврентий. – Напрасно ты Алексия от литургий отверг. Когда-то ведь его архиерей богоотмеченным считал.

– Когда-то и сатана прекраснейшим из ангелов был… Ответь лучше вот что: собранные средства честно хранишь? В тетрадь вписываешь?

Лаврентий рьяно перекрестился.

– Что я, антихрист? Как на духу! Всё храню и вписываю, можешь проверить. Только вот давно не приносит никто пожертвований. Храм сгорел, так иные даже назад отнять пытались. – Он повернулся и показал кукиш одному из домов: – Вот вам, а не назад, окаянные.

Никодим огляделся с беззаботным видом, а сам сглотнул вязкую слюну.

– И ещё одно дело пустяшное. Дорогу через Хойто-Гол знаешь? Покажешь мне путь?

Лаврентий распрямился и подался назад, словно увидевши змею.

– На кой тебе, отец Никодим?

– Дела миссионерские… На улусы ещё разок взглянуть хочу.

– А-а… Но в этом не помогу, извини. Граница имперская нынче на замке, и приказчик шастать рядом запрещает, да ещё тайными тропами. Таких шишек набить обещал, если кто попадётся!

– Ничего, со мной не набьёт.

– С тобой то – да, а после… У меня должность выборная, не забывай. Лучше из братских кого найми.

– Этим туда духи запретили ходить.

– Тогда лучше с Черепановым договорись, пущай добро даст и хлопцев своих.

«Черепанов хлопцев даст, не сомневаюсь, – подумал Никодим. – Только с хлопцами этими или сгинешь, или вернёшься в телеге под мешковиной».

Попрощавшись со старостой, он побрёл домой обедать. Агафья, вопреки всем предписаниям, приготовила кислые щи и шаньги со сметаной. Потрапезовав, иеромонах ещё долго прислушивался к нутру: не разболеется ли? На этот раз желудок повёл себя мирно.

Отдохнув немного, Никодим снова сел за стол и подозвал диакона.

– Вот что, Феликс. Предстоит нам дело важное. Сами на поиски мунгальцев поедем. Место, кажись, знаю.

Диакон уставился на него с плохо скрытым недоумением.

– Отчего же команду воинскую не вызвать?

– Оттого, что время уходит, а за полу его не удержишь. Чует моё сердце: если команда прибудет, то уже по нашу душу. Ты знаешь, кем иконописец Пётр был?

– Кем?

– Предупреждением для нас последним. Теперь он в пожаре сгинул, и неизвестно что обо всём этом подумают. И раньше полагал, что судьба моя на волоске висит. А сейчас волосок, считай, оборвался. Отлучили нас от Тунки, Феликс, весть только об этом не дошла. И пока она не дошла, мы сами найдём мунгальцев. Я их стойбище глазами увидеть должен – чтобы наверняка. – Иеромонах помедлил и неожиданно для себя осознал, что держится пальцами за мочку уха, как архимандрит Пигасий. Убрал руку. – Мысль ещё почти крамольная… Думаю самостоятельно серебро мунгальское вернуть. Такое нас спасёт и возвысит.

– Отдадут ли?

– Постараемся. Мунгальцы по соглашению с Жолобовым обязаны остаток воротить и благополучно на родину убраться. Срок укрывательства миновал давно… А у меня грамота доверенная от нынешнего вице-губернатора есть. Андрей Григорьевич заинтересован, чтоб всё тихо прошло, без войны.

Грамота, имеющаяся у Никодима, предназначалась в первую очередь Емельяну Сукину, который с казачьим отрядом обязан был опекать мунгальцев. Только остался ли этот отряд, иеромонах сомневался. А если казаков след простыл, придётся уславливаться с самим тайшей.

Тут имелось ещё одно препятствие. По договорённости, тайша, прежде чем отдать серебро и откочевать в Халху, должен получить своего сына, взятого аманатом. Может, Мужан уже вернулся к родным, если это его в долине видели? Если не вернулся – дело скверное: безвинная гибель аманата у всех издревле паскудством считается.

– Как думаешь, Феликс, – спросил Никодим, – почему наши хлопцы тогда друг друга поубивали?

Диакон опустил голову, будто искал подсказку под столом.

– Думаю, из-за серебра поспорили. Делить его меж собой заранее начали.

– Им же про серебро не говорили.

– Проведали как-то. Может, по беседам нашим догадались.

– Вот и я об этом… – признался Никодим. – Когда рядом много серебра, люди с ума сходят. Никому довериться нельзя. Только за нас с тобою поручиться и могу. Подготовь всё в дорогу, Феликс. Завтра сборы, затем – в путь.

* * *

Целебные ключи, называемые братскими аршанами, пробивались из-под земли ещё около Турана, а выше по Эхэ-Угунь, где река выпадала из ущелья, их насчитывалось более дюжины. Проистекали они будто бы из глубин преисподней: воды бежали горячие, за версту разило серой и прочей дурнотой.

Вдоль реки стояли летники и войлочные юрты братских, съехавшихся лечить хвори. Иные обходились без жилищ – селились прямо под деревьями, что Авраам у Маврийского дуба. В основном лечились самым примитивным способом – вырывали ямы по течению источника, выжидали, пока отстоится вода, и, бесстыдно раздеваясь донага, в ямы погружались. У тех, кто посостоятельнее, ванны были обложены деревянным срубом, а поверху устраивался русан – конусообразный шалашик. Шалашик этот предназначался для защиты, но не от любопытных глаз, как могло показаться, а от прохладного ветра, который озноблял намокшее и разогретое тело. Выбирались из русана братские всё также голышом.

Тут и там возвышались каменные кучи-обо, выражающие почтение духам. Разноцветным тряпьём пестрели деревья. Кое-где на ветвях колыхался конский волос – приношение от имени лошадей. Да, сюда же на священное место приводили и скот, поили его, обливали, вылечивали от всяческих паршей, ссадин и кожных недугов.

Никодим с Феликсом остановились в братской юрте, расположенной чуть в стороне от остальных. Её хозяин, с радостью принявший плату, сам отказался ночевать внутри и заходил, только чтоб поддержать очаг и приготовить ужин. Он плохо говорил по-русски. Однако при помощи некоторых слов и жестов объяснил: живёт он тут один, потому как собирается идти в горы к особенному аршану, исцеляющему мужское бессилье. Жена у него умерла – в реке утопла – а свободные женщины, прознав о постыдной немощи, идти к нему в юрту не хотят. Вот и надеется на помощь духов и полезность воды.

– Что будешь лечить ты? – поинтересовался братский у Никодима. И, вопрошая взглядом, стал тыкать себе в разные части тела, глаза, затылок. Кожу на предплечье оттянул пальцами. Похлопал по коленкам.

Рассмеявшись, Никодим указал на свой живот. Он и в остроге объяснил, что отправляется бороть желудочную хворь. Братский с сокрушённым выражением на лице покачал головой: здесь такое не лечат. И, указав куда-то на восток, а затем уже на свой рот, сказал:

– Зуун аршан. Тут – нет.

Никодим не расстроился. Он и не помышлял пить из источников, в которых братские мокнут голышом, а кругом валяется конский да коровий шевяк.

Вечером при свете очага и лучины они развернули на шкуре карту, придавив края камнями. Никодим уже обозначил место с источниками и дорогу, ведущую к границе через северную долину. Подробности пути он, конечно же, не знал, потому написал лишь «по плоскогорью» и поставил вопросительный знак.

– Где-то на этом участке от ключей до урочища Нур-Хутул мунгальцы и скрываются, – пояснил он диакону. – Все мои раздумья, Феликс, указывают, что Эрэхэй откочевал от острога, пошёл вдоль гор и нырнул сюда. Укромий в этих местах немало. Но и мунгальцев тьма, такую уймищу мы никак не пропустим. Хоть следы да отыщем.

– Каким ещё путём они могли бы отсюда выбраться? – спросил Феликс, разглядывая карту.

– В Халху – никаким. Есть путь через горы – вверх по Эхэ-Угунь, затем по её левому притоку – Звенящей. Так братские кочуют в Аларское ведомство. Спускаются туда по Китою или по Белой, коротким путём, в обход Иркутска. Только на кой мунгальским номадам туда переться?

– А местным туда для чего?

– Некоторые на работу нанимаются. Совсем бедные детей своих в крепостные продают. Сейчас не об этом. – Никодим указал на обозначенный пунктирной чертой серверный путь к Нур-Хутул. – Когда-то братские этой дорогой к границе шастали, затем им духи запретили… Шаманы, точнее. Говорят: земли тайные и плохие. Что бы это означало?

– Может, кладбища там?

Иеромонах поводил головой:

– Эти, вопреки предписаниям, кладбищ не заводят. Хоронят где попало, в любой отдалённой глуши. Тутошние братские хотя бы закапывают мертвяков или камнями обкладывают. Прочие так на прокорм зверью и птицам выставляют. Господи, прости неразумную дикость!

Испив поданного чаю, коим оказался вовсе не чай, а отвар лиственничной коры, приправленный солью, молоком и мизерным количеством муки, Никодим и диакон улеглись спать. Хозяин юрты обязался разбудить их с рассветом и подготовить лошадей.

Тщетно иеромонах пытался уснуть. Мешали шум реки и храп Феликса. Мешали думы. Память мешала. А когда сон ненадолго пришёл, в нём снова летела мёртвая синица с растопыренными крыльями.

Ночью Никодим поднялся, накинул халат поверх исподнего и вышел из юрты. Звёзды казались крупными, как брусника. У некоторых жилищ догорали костры. Розоватый свет проникал через дымовые отверстия. Серебрились перекаты на Эхэ-Угунь. За рекой, перекрывая полнеба, бугрились сопки.

Слева в роще, недалеко от стоящих лошадей, Никодим разглядел фигуру человека, который сидел, прислонившись спиной к дереву. Это был не хозяин юрты и, кажется, вообще не братский. Просторные одежды, длинные волосы… Никодим подошёл и обомлел. Под сосной сидел пресвитер Алексий. «Не мерещится ли? – подумал иеромонах. – Может, я сплю по-прежнему?»

– Вышел… почувствовал, – произнёс Алексий. – Правду про тебя говорят: чувствуешь, когда дьявольское рядом.

– Где это говорят?

– Иконописец Пётр незадолго до гибели поведал, будто слава у тебя такая.

Никодим приблизился к пресвитеру и оглядел его сверху. Тот продолжал сидеть.

– А дьявольское… это ты?

– Отчасти. Наполовину с божественным.

– Ишь ты!.. Разве возможно такое?

Алексий пожал плечами и поднялся.

– Не знаю, брат Никодим. Может, ты мне потом разъяснишь.

К Никодиму сзади подошёл конь, ткнулся мокрыми ноздрями в ухо. Никодим повернулся и погладил его шею.

– Почему ты здесь, Алексий? Зачем пришёл?

– Помочь тебе и спасти. Если вы завтра с Феликсом по северному пути к границе направитесь – не уцелеете. Если со мной пойдёшь – покажу, что ищешь.

– А что я ищу? На ванны прибыл.

– Мунгальцев беглых ищешь, не притворяйся. По их душу ты в долину пожаловал и без них не уедешь. Так мне сказано было.

– Кем сказано?

Пресвитер не ответил. Он стоял, повернувшись к Никодиму в профиль, и разглядывал реку – в этом месте широкую, щедро напичканную камнями.

– Отчего решил помочь мне, брат Алексий? Я ведь добра тебе не делал.

– Позже поймёшь, когда мунгальцев отыщем.

– А Феликс?..

– Отправь его обратно. Иначе худо будет. А коня мне оставь, я из Турана сюда пешком шёл.

Никодим постоял в раздумьях. Откуда бывшему пресвитеру снизошло про миссию? Снова ангел являлся? Или бесы нашептали?

– Ну хорошо, раз ты знаешь… – проговорил он. – Тогда полагаюсь на тебя. Утром Феликса в острог пошлю. А пока… Пойдём, заночуем в тепле.

Алексий повертел головой:

– Тут, под деревом, останусь.