Идол нашёлся. Феликс обнаружил его в земляном тайнике под шкурами и лиственничными плашками после того, как перевернул всё в шаманском жилище. Идол был деревянный, размером с палено. С брезгливостью и любопытством Никодим разглядывал грубо вырезанный лик: две горизонтальные щели – глаза, одна – рот, меж ними протянут длинный и чуть расширяющийся книзу нос, похожий на поникший срамной уд. Сверху на идола была нахлобучена шапка из белого конского волоса. Туловище без рук и ног испещряли тёмные угловатые узоры. Снизу в несколько витков была намотана засаленная тряпка. Отдельно диакон притащил кафтанчик из ровдуги, украшенный разноцветными лентами – одежда эта, судя по размеру, предназначалась идолу.

Никодим помнил: скоро шаману предстоит выдержать заключительные пытки. Потому рано утром он без отлагательств завернул истукана в мешок, сунул под мышку и направился в пыточную.

Писон спал, уткнувшись лицом в солому. Оказалось, россыпь бородавок украшала не только его лоб и переносицу, но обширно раскинулась по плечам и шее. Портки были приспущены, постыдно оголяя верх ягодиц. Смуглую кожу на спине полосовали свежие следы от плети, которые напомнили Никодиму узоры на теле истукана. Он даже сдержал искушение взглянуть: не прибавилось ли отметин на деревяшке?

Усевшись, как и вчера, на нижнюю перекладину дыбы, иеромонах положил мешок с идолом к своим ногам.

– Очнись, Писон! Разговор будем продолжать.

Шаман повернулся к Никодиму лицом, присел. Выглядел он измождённо: отрешённый взгляд, нижняя губа набухла и обвисла, как у карпа. На правой скуле вздулся большой жёлтый бугор, отчего лицо выглядело перекошенным, а реденькая бородка, казалась, росла не там, где положено.

Осмотрев иеромонаха, шаман сказал что-то на своём – выругался, не иначе.

– Злобствуй, злобствуй, – усмехнулся Никодим. – Скоро хлопцы придут, продолжат не тебе заплечное мастерство оттачивать. Ты бы, дурень, раньше свою батрачку убивал – может статься, и не висел бы на дыбе. Теперь же отвечаешь не за смерть братской девки Туяны, а за убиение православной Тамары. Господи, сотвори рабе твоей вечную память!.. Повезло грешной душе, к Христу в рай отправилась. Без причастия и исповеди – мученической смертью вознеслась.

– Не убивал её, – сказал Писон. – Пожалуюсь засулу, что бьют и мучают напрасно.

– Скоро признаешься – значит, не напрасно. И засулы тут не помогут. Православную, повторяю, убили.

Писон упрямо мотнул головой:

– Не признаюсь. Не в чем.

– Ну, это мы поглядим.

С кухни потянуло запахом ржаной каши, которую Агафья готовила на завтрак караулу. Никодим склонился, вынул идола из мешка и показал Писону.

– Узнаёшь деревяшку?

С трудом подняв руки, Писон откинул с глаз растрёпанные чёрные волосы.

– Онгон. В него духи прячутся.

– Нет! – Никодим бросил идола на солому. – Ты в неё прячешься, чтобы боли избегнуть. Долго в ней сидеть не можешь. Сейчас вот вижу: между пытками больно тебе, вертлюги вывихнутые ломит, спина горит. Сегодня тебя к огоньку приложат – взаправду запылаешь.

– Это онгон. У многих есть.

– Заладил: онгон, онгон… Знаю ваши колдовские уловки.

– Ничего ты не знаешь. – Шаман слабо усмехнулся.

Никодим склонился, поднял идола и повертел его в руках.

– Ну, может, и ошибся… Раз так, пойду тогда безделушку эту в печку брошу. А поговорим позднее, когда тебя по-новой подвесят.

Он направился к выходу, но шаман его окликнул. Никодим остановился.

– Что, не сжигать? Правду говорить будешь?

Писон долго не отвечал. Во взгляде его появилась злоба, затем страх, после – обречённость.

– В онгон не я прячусь – духи… – пробормотал он. – Худо будет, если его сжечь.

– Снова врёшь! Впрочем, мне плевать, ты или духи. Пусть хоть весь улус туда залезет. Сожгу деревяшку, коль говорить не будешь.

– Хорошо. Обещай онгон вернуть.

– Запираться не станешь – положу его туда, где взял. И никто об нём больше не узнает. – Никодим вернулся и сел на прежнее место. – Может, и выпутаешься, Писон. Может, и не признают вины за тобой. Я ни мешать, ни помогать не стану. А Зорголку – душа его чёртова! – пусть хоть колесуют. Поделом.

Чтоб шаману сделалось спокойнее, Никодим сунул идола обратно в мешок. Вообразил: вот бы у каждого на земле были такие истуканы, а знал бы об этом он один. Сколько б дел можно было исполнить, каких невиданных высот достичь!.. И тут же испугался: сатана ведь гордыню в душе разжигает! Нужно в сто крат осторожнее быть, когда с колдовством дело имеешь и идолов касаешься.

Он бросил мешок и оглядел шамана.

– Мёртвые звери и скот в овраге. Для чего эта дикость?

Писон сокрушённо покачал головой.

– Правду говорят про тебя, русский шаман. Ты приехал портить и ломать.

– Кто такое говорит?

– Все. Мы тут спасаемся, изо всех сил, а ты явился и губишь.

Никодим сдержал поднимающееся негодование. Он наступил на идола в мешке и пристально взглянул на шамана.

– Препираться с тобой не собираюсь. Не ответишь – пойду обещанное исполню. Ещё приказчику и его людям о нашем разговоре поведаю. Они тебя трижды сильнее запытают. Егора Бахаря к тебе допущу. Вообрази, как у него руки чешутся!.. Не зли меня, Писон! Чего ты с этой скотиной упёрся? Боишься кого-то? Раскосого? Черепанова?

– Людей не боюсь, есть кое-что пострашнее, – примирительным тоном ответил Писон и опустил голову.

– Говори!..

– То, что находится здесь, в долине, уже принесло много бед. А говорить о нём – и даже думать! – значит, новые беды рождать. Нельзя об этом говорить, но ты всё хочешь, принуждаешь.

– На ваши суеверия мне плевать.

– В онгона же моего поверил. Веришь во многое, русский шаман, многое знаешь.

– Не называй меня так. В последний раз предупреждаю.

Никодим ощутил, что разговор движется по какому-то кругу. Как ни допытывайся – всё ускользает. Может, Писон медленно околдовывает его?

– Мёртвые твари в овраге, – напомнил иеромонах. – Это жертва? Откупаешься ею от кого-то? Сам убеждаешь меня, будто говорить нельзя, а разговор-то затягиваешь и затягиваешь. Давай уж скорее покончим.

Шаман покорно кивнул.

– Ну, что такое бедовое в долине? – спросил Никодим.

– Очень-очень плохое. Сейчас оно есть, а раньше не было. Такое должно жить в глубине нижнего мира, а не по земле ходить. Сахалары, якутские племена, его абасом называют. Он душами людей питается, насылает болезни и беды, подбивает человека на дурное. На самое дурное.

– При чём тут сахалары?

– Абас – их злой дух.

– Вы их поделили, что ли?

– У нас он никогда из нижнего мира не выберется, а у них – может.

«Противостояние дьявольским козням – щит веры, пояс истины, броня праведности, шлем спасения и меч духовный… – проговорил про себя Никодим. – Эти же дикари нечистого жертвами задабривают – всё равно что кормят. Ладно шаманы – Раскосый-то куда!»

– Священник Алексий ведал об этом?

– Ведал. Он, часовня и Никола-икона останавливали абаса. И жертвы мои… Иначе бы здесь живых не осталось. Шиповник – тоже защита.

– Это я понял. А приказчик Черепанов?

– Алексий ему что-то рассказывал. Точно не знаю.

Никодим посидел в раздумьях. Какое ему дело до якутских демонов? Пусть полукровка и шаманы разбираются. Помыслить, то даже на руку: больше суеверий и страхов среди аборигенов – больше из них к церкви и богу потянутся. Он ведь и сам иночество принял, перепугавшись сатанинского. Решив обдумать всё это позднее, он спросил Писона:

– Теперь о важном. Про мунгальцев потерявшихся что мне скажешь? Где их стойбище искать?

– Когда-то севернее улуса располагались. Затем на запад отправились.

– То и без тебя известно. Куда на запад?

Писон устало помотал головой.

– Не знаю точного места.

– Опять тебе пытками грозить? Про мунгальцев – последнее и главнейшее, что знать хочу. А не получу ответа – преисподнюю тебе прямо здесь устрою.

– Откуда мне знать? Я редко выхожу. А духи про мунгальцев запрещают спрашивать и говорить.

– Почему?

– Дурное это. К беде приведёт.

Никодим пристально оглядел Писона. Похоже, шаман не врал, но и не рассказывал всего целиком.

– У вас чего ни коснись – всё к беде… Слушай меня, Писон. Если ты или твои духи не помогут мунгальцев отыскать – всем хуже будет, а в первую очередь тебе. Про скот, тобой убиенный, тоже всем поведаю. Спрашивай хоть у духов, ежели надо, а ответ мне дай!

Внезапно в голове у Никодима пронеслось: чем он сейчас отличается от православных казаков, бегающих к шаману за волхованием? У духов же ответа испрашивает! В бесовство окунается!

Пока он раздумывал, как быть дальше, Писон заговорил:

– Духи больше года назад запретили нашим людям кочевать по одному из путей от Урда-Гол к границе. Поэтому там давно не ходят – место тайное и плохое. Может, люди Эрэхэя там?

– Что за путь? Который ещё?

– Через Хойто-Гол – северную долину по-вашему.

Никодим припомнил карту, составленную после поездки к Мондинскому маяку. Тогда он наметил, что от Туранского караула к границе ведут два пути: один юго-западом, бродами через Хала-Угунь и Иркут, другой – тот, которым они с Черепановым отправились – лесом, вдоль правого берега Хала-Угунь. Последняя дорога хоть и была диковата, зато прямее первой. Теперь выясняется, есть ещё третий путь – севернее, мимо целебных источников и ванн.

– Зачем ходить так далеко? – спросил Никодим. – Крюк ведь делается.

– Путь дальний, зато брод только один, – пояснил Писон. – Когда реки поднимаются, это важно.

Тут иеромонах отвлёкся на раздающиеся снаружи крики. Кажется, вопил дозорный на башне. Ещё какие-то бабы голосили… Вдруг громко и неспокойно зазвучал колокол. Били набат.

– Что-то стряслось. – Никодим обеспокоенно поднялся. – С тобой, Писон, мы позже поговорим. И никому – слышишь, никому! – ни гу-гу, что я про мунгальцев выпытывал. Онгон твой пока у меня побудет, для верности.

Он снова сунул завёрнутого в мешок идола под мышку и вышел из казёнки. И тут же заметил поднимающийся из-за южной стены дым.

– Что горит? – спросил у стоящего неподалёку караульного.

– Церква твоя, кажись, – просто ответил тот.

Никодим кинулся к проездной башне. Снаружи увидел бегущих от реки людей с вёдрами, а затем и пылающий храм. Пока горела обращённая к реке стена, но пламя быстро распространялось ввысь и вширь. Сразу было понятно: здание уже не спасти. Люди старались, чтоб огонь не перекинулся на кустарник и на лежащие ближе к острожной стене древесные материалы – их заготовили для возведения избушек. Трое раздетых до пояса казаков хватали лопатами землю и швыряли в огонь. Их потные тела блестели, обтекали, словно от жара вытопилось сало. В сторонке, неистово крестясь, на коленях стоял Лаврентий.

Пламя трепыхалось всё сильнее и выше. Вскоре оно охватило кровлю, обрушило её внутрь. Огнём кашлянули проёмы – дверной и оконные. Взметнулось облако гари. Люди уже не подходили близко – дожидались, когда огонь приутихнет. Гасили лишь разносимые ветром искры.

– Тут говорят, вроде кто-то из артельных внутри дрых. – Это произнёс Черепанов, стоящий, как оказалось, позади Никодима. – После проверим, сгорел или нет. Если что-то от него останется.

Никодим взглянул на приказчика через плечо.

– Отчего загорелось, знаешь?

– Артельные рядом под навесом ночевали, костёр жгли. Им велели затушить, но, видимо, плохо затушили, на дождь рассчитывали. Утром угли ветерком раздуло, ну и… Стружка с опилками вспыхнули. Вот так вот… Обидно, ведь и пьяными не были.

Никодим, не зная что сказать, глядел на охваченное огнём здание. Церковь горела! Даже помыслить о происходящем было страшно. Да, освятить её не успели, и службы не проводили, но внутри уже был иконостас, алтарь, утварь… Артельщик ещё какой-то, оказывается, спал. Дурнее не придумаешь.

– Что за проклятие! – проговорил Никодим сквозь зубы и тут же вспомнил услышанное от Писона: «…говорить о нём – значит рождать новые беды». Захотелось швырнуть зажатого под мышкой идола в огонь. Так бы и сделал, если б обычная изба горела, а не церковь. Плевать, что после этого с Писоном станет.

– Во сне поди угорел артельщик, не мучился, – продолжал Черепанов. – Ответь, Никодим, будет ли сожжённое тело после Судного дня воскрешено?

Отчего-то у иеромонаха сложилось впечатление, что приказчик насмехается над ним.

«Что за проклятие! – уже про себя повторил он. – Всё, что месяцами создавал, рушится. Дальше-то как? В Вознесенский монастырь с опущенной головой возвращаться или строительство по-новой затевать?»

Не сказав Черепанову ничего, он пошёл от догорающего храма к слободе. Обходил людей, избегал взглядов, бездумно удерживая под мышкой шаманский онгон. Вдруг увидел артельщиков. Трое – чумазые и усталые – сидели на земле, один – лежал. Иеромонах подошёл к ним, спросил:

– Правда ли, что живая душа внутри была?

Мужики закивали патлатыми башками.

– Из ваших кто-то?

Никодиму ответили:

– Богомаз Пётр.