Зорголку поймали спустя три дня. Сначала дозорный отряд обнаружил его стоянку поблизости от Мондинского маяка, а через час настигли и самого беглеца, намеревающегося удрать в Халху.

Преизрядно побитого, крепко связанного, его доставили в острог. Первым делом, получив плетей, Зорголка признался, что на злодеяние был подговорён шаманом Писоном. И не просто подговорён – получил за это четыре серебряных лана, о которых его подельник Тохум не знал.

Казаки приволокли из улуса Писона. В юрте у него отыскали другие китайские ланы – такие же, что и у Зорголки. Поскольку Писон отпирался и врал, путь ему наметился один – на дыбу, и Черепанов обещал об этом лично позаботиться.

Вся эта история – убиение принявшей православие девки, чудесное спасение Раскосого и причастность шамана, – сильно взволновала Никодима. Не о том ли было дурное предчувствие во время крещения? Не о том ли догадывался Алексий, когда отговаривал от обряда? Вместе с тем Никодим понимал: любые перемены можно обратить во благо. Они ведь с Писоном не договорили. Теперь хорошая возможность разговор продолжить.

Отправившись в казачью управу, он испросил у Черепанова дозволения на допрос Писона.

– Тебе на кой? – нахмурился приказчик. – Бахарь туда рвётся, едва его сдерживаю, к порядку призываю. Теперь ты… Узнает Егорка – снова канючить начнёт, не отвяжешься.

– Егорка – понятно, душу отвести хочет. А меня и порядок, и закон касаются. Православную убили. Первую, что я крестил. А за что убили? Не за принятие ли веры?

Черепанов пожал плечами.

– Писон её за батрачку держал. Вот и наказал, что ускользает.

– Одно другого не исключает. Вижу в этом, Андрюша, ярое сопротивление язычества. Значит, дело церковное. Ты не переживай, никто лучше меня таким не занимается.

– Пытать тоже сам будешь? – усмехнулся Черепанов.

– Если надо – буду. Уж приходилось…

Приказчик поднялся из-за стола и подошёл к оконцу. Медные пуговицы на его кафтане подожглись золотом.

– Нам много-то не надо. Только «да» по обвинению Зорголки услышать… Ну, сходи, пообщайся, пока он говорить может. – Черепанов крикнул в приоткрытую дверь: – Ванька, блоха полосатая! Передай караульным, чтоб отца Никодима к Писону допускали. Слышишь?

Пыточную устроили в казёнке около кухни. Стёпка Вишня собственноручно смастерил дыбу из двух перекладин, верёвок, кожаных ремней и колеса от телеги. Когда иеромонах вошёл, шаман полулежал на соломе и, кажется, дремал. Он был оголён до пояса, только в портках. Никодим пристроил зад на нижнюю перекладину дыбы, рядом с намотанной верёвкой.

– Здравствуй, Писон! Я обещал, что спрос с тебя будет? Обещал, что спину подпортят? Тебе, а не духам твоим. Ты не верил.

Шаман открыл глаза, присел.

– Не рад меня видеть? – спросил Никодим. – Да, радоваться тут нечему. Проступок твой по моей части. Ты против православия прёшь, крещёных убиваешь. За это сильнее карают.

– Не убивал её, – сипло отозвался Писон.

– Все знают, что убивал. И на небесах знают, потому я тут и оказался – тебя, демона, разоблачить. То, что ты всё руками Зорголки и Тохума совершил – ещё хуже. Дьявол тоже через посредников действует. Подумать, так ты не только девку жизни лишил, но и души сгубил, двоих на грех подтолкнул. Зорголка свою спасти ещё сможет. Креститься ему предложу, покаяться.

Писон презрительно фыркнул, посмотрел мимо Никодима на бревенчатую стену.

– А тебе такое предложение, – продолжал Никодим. – Если на вопросы честно ответствовать будешь, под свою власть тебя возьму. Пыток избежишь, от рук казаков ускользнёшь. Согласен?

– О чём вопросы?

– О том, о чём в прошлый раз недоговорили. Много тайн в долине… Про стойбище мунгальское, например.

И снова Никодим заметил, как во взгляде шамана появился страх.

– Ничего об этом я не знаю, – отозвался Писон, помедлив.

– Знаешь! Тогда в юрте ясно дал понять, что знаешь, только духи не дозволяют. Я дважды повторять не буду!

– Ты всегда повторяешься, – ухмыльнулся шаман.

Никодим оглядел его лицо с распущенными чёрными волосами, с большими восточными глазами, с бородавками, усеявшими лоб и переносицу. Что за смесь чувств угнездилась в этой башке? Неужто и вправду шестеро духов в шамана влезают?

– Видно, разговор этот преждевременный, – вслух признал иеромонах. – Что ж, поговорим опосля мучений.

Спустя полчаса приступили к пыткам. Перво-наперво вздёрнули Писона на вывернутых руках. К всеобщему удивлению, он не кричал и даже не взмок – просто висел с отрешённым видом, с чуть закатившимися глазами. «Впадает в шаманскую оторопь», – заключил Вишня и прибавил к виске отягощение – бревно, краем уложенное на верёвку между связанных ног. Провисев около трёх минут, шаман не издал и звука, хотя вроде и находился при памяти. Ему сделали положенную передышку и опять подвесили, на этот раз прибавив плеть. Но и это не развязало Писону язык. Через час всё повторилось, и снова без результата.

Ближе к вечеру Черепанов, Никодим и Стёпка Вишня утомлённые и озадаченные сидели в казачьей управе, пили чай с пряниками.

– Слышал я, будто такое с колдунами бывает, – проговорил иеромонах, – но сталкиваюсь впервые. Даже удивительно, что раньше Писона не распознал. За хвастуна и обманщика принял. Хватку потерял, дьявола не чую. А раз Писон умеет такое, значит, стоят за ним дьявольские силы, стоят.

– Очевидно, и тлеющий веник не возымеет, – предположил Черепанов. – Попытаемся, конечно, но, если Писон под пытками не откроется, придётся признать, что Зорголка его оговорил.

– Будем пытать Зорголку? – обрадовался Вишня.

– А тебе не терпится его на дыбе посмотреть? Чего Зорголку пытать? Он любое без пытки подтвердит. Надо будет сказать, что оклеветал – скажет и это. Терять ему нечего.

Никодим покачал головою.

– Шептунам и ведьмам, что не признают вины под пытками, помогает дьявол. Он делает их нечувствительными к боли, и в этом – новое доказательство.

– Мы же Писону не сношение с дьяволом в вину ставим, – возразил Черепанов. – В подстрекательстве не признается, значит, отпустим. Лучше подумай, Никодим, как дьявола перехитрить.

«Кто же его перехитрит? – подумал иеромонах. – Архимандрит Пигасий, возможно, и смог бы, но не я». Тут Никодиму закралось странное чувство, будто рядом кого-то недостаёт. Того, кто непременно должен участвовать во всём этом. Раскосого – вот кого!

– А где Алексий? – спросил он Черепанова. – Давно его не вижу. Горюет?

– В кружку с зельем который день глядит. Обезумел почти. Вчера Мисюру слегка побил, который у него штоф отнять пытался. Сходил бы хоть ты до него, утешил по-христиански.

«Утешил! – подумал Никодим. – Меня самого кто утешит? Месяцами тут интриги строю, ничего добиться не могу».

– Схожу, – ответил он. – Как раз об этом помышляю.

Когда солнце опустилось за Тункинские гольцы, осветив на прощанье их гребни, Никодим велел Феликсу прихватить фонарь и последовать вместе с собой к дому низвергнутого пресвитера. По пути иеромонах размышлял: если Алексий отговаривал его от крещения девки, значит, предполагал о печальном исходе. Вероятно, от Писона истекали чёткие угрозы. Возможно, какая-то договорённость меж ними была: скажем, шаман позволяет встречаться со своей батрачкой, но не позволяет её увести.

Поведает ли Алексий про это? Пока что пресвитер – самый скверный ответчик в Тунке: либо молчит, либо загадками говорит, либо издевается. Добиться его откровения – всё равно что разговорить булыжник. Но сейчас у Алексия на Писона такой громадный зуб, что поможет разомкнуться устам.

Они дошли до покосившийся избушки пресвитера. Попросив Феликса дожидаться снаружи, Никодим постучал в дверь. Ответа он не услышал, потому открыл её и, пригнувшись под низкой притолокой, ступил внутрь. В избе было пыльно и затхло, несло старыми вениками, прокисшим шкурьём. Повсюду стояли берестяные короба, по стенам на крючках висели какие-то тюки, мешочки. «Будто вчера из чума перебрался, да всё барахло приволок», – подумал Никодим. Он разглядел грубо сколоченный топчан. Рогозница на нём была сбита в единый ком, тут же лежала худая подушка с торчащей из дыр соломой. В левом углу избы – печка. Справа – стол с посудой, пустой бутылью и горсткой сухарей. Стояла плошка с плавающем в жиру горящим фитилём.

Алексий сидел за столом на лавке. Он дремал, откинувшись к стене. Благородство византийского патриарха утратилось с его лица. Борода взлохматилась, пробор, когда-то опрятно деливший волосы, ныне нарушился. Кожа приобрела покойницкий оттенок, который не прогонялся даже тёплым светом жирника. Сейчас перед Никодимом сидел не пресвитер, а растрёпанный и пьяный ясачный мужик, зачем-то напяливший подрясник.

Иеромонах отыскал взглядом табурет, подошёл и уселся.

– Эй, Алексий! Разумеешь? Слышать и говорить можешь?

– А надо? – отозвался Алексий, не открывая глаз.

– О, говоришь! Боялся, что не добужусь.

Над правой бровью Алексий примостился комар, не спеша насосался крови и, отлепившись, грузно улетел к потолку. Пресвитер даже не пытался его прогнать, сидел недвижимым.

– Тревожатся уже за тебя. Разум, дескать, пропил.

Алексий медленно поводил головою.

– Чуть разума осталось. Ещё немного – и вышибу его. Кому он тут нужен, разум?

– Душу хотя б пожалей. Сгинешь, а пьяницы Царствия Божьего не наследуют.

– Ной праведником был, а испивал вина и голым спал… – пробормотал Алексий. Он открыл глаза и встал из-за стола. Неуклюже сходил в угол, принёс оттуда бутыль с перцовой. Садясь, спросил:

– Чего пожаловал, Никодим? Увещевать меня от хмельного? Завтра приходи. Жив буду – поговорим.

– Тохум и Зорголка тоже пьянствовали, – заметил Никодим. – Не уподобляйся малодушным.

Алексий пристально взглянул на него. На мгновенье иеромонах даже испугался: не бросятся ли на него сейчас с кулаками, как на Мисюру?

– Тохум и Зорголка – малодушные… – проговорил Алексий. – Считаешь в этом всё дело?

– Ну дело не только в них. Писон – главный зачинщик, как ты знаешь.

Алексий налил из бутыли в деревянную кружку с отломленной ручкой. Выпил, шумно занюхал сухарём.

– Я знаю лишь то, что ты, Никодим, опять допытываться пришёл, – сказал он. – Только этим и занимаешься – допытываешься того, чего знать не должен.

– Тебе ли судить, что я должен? А пришёл я и вправду по беспокойству. Приказчик ещё попросил. Говорю же: тревожатся за тебя.

– И ты самый первый! – усмехнулся Алексий. – Давай так: выпьешь со мной – поговорим. А нет – убирайся.

– Ишь ты, встали кошки вдыбёшки!.. К греху-то меня не склоняй.

– Из-за греха и слабости только я пить буду. – Алексий наполнил кружку себе и Никодиму. – А ты по причине недуга своего выпей. Желудок ведь мучает? Вспомни, апостол Павел советовал Тимофею пить вино ради желудка.

– То вино с водою, а то дрянь твоя перцовая.

– А ты испробуй.

Никодим вздохнул. Мелькнула мысль: «Почему бы не выпить, раз таков путь к откровенности Раскосого? Утром поди не забудет о чём выведал…» Подавив искушение, он сказал:

– Досадно, если Писон ответа избегнет. В смерти несчастной девы он не меньше Зорголки виновен. А то и сильнее. Хочешь с такой несправедливостью мириться? Жить с этим?

Алексий опустошил свою кружку.

– Может, я с ним собственноручно расправиться хочу? – проговорил он, утираясь.

– Душу извредишь и в железа попадешь.

– Снова душу… Нет у меня никакой души и не было никогда. Лишь дупло какое-то непонятное, где Бог и Харги договариваются между собой.

Никодим ощутил пробежавший по спине холодок. Он вспомнил, что снаружи его дожидается Феликс, и немного успокоился.

– Что говоришь такое? Какой ещё Харги?

– Дьявол, по-вашему. – Алексий потянулся к предназначенной Никодиму кружке, опустошил и её. – Что ты хочешь от меня? Зачем пришёл?

Придвинув табурет поближе, Никодим положил руки на стол.

– Ты меня от крещения предостерегал. Каюсь, не выслушал тогда. Писон заранее грозился, что расправится с ней? Так?

Алексий провёл подбородком от плеча к плечу.

– Дело не в Писоне было, а во мне. Сущность моя такова – губить ближайших. Вот я и держусь подальше. Мне бы по-хорошему с Туяной расстаться навсегда, а я… венчание ей обещал. Понадеялся, что обойдётся как-то… Не обошлось.

– Винить себя – обычное дело. Молись и не поддавайся этому. Подумай лучше, как Писона на чистую воду вывести. Он ведь своей вины под пытками не признаёт. В одурь шаманскую впадает – и боли не чувствует.

Какое-то время Алексий сидел, опустив голову. Никодим не мог понять: раздумье это или бражные пары окончательно помутили разум?

– Шаманская одурь… – наконец проговорил Алексий. – Он камлал перед пытками?

– Кто б ему позволил.

– Стало быть, чем-то плотским пользуется, куда «тело боли» переселить.

– Как это понимать?

– Ну как… от боли так шаманы прячутся. У одних дерево есть. Шаманское дерево – его трудно найти, но, если нашёл – сруби, и делу конец. Другие, посильнее которые, – ещё хуже – в зверя живого ныряют. Но обыкновенно «тело боли» переселяют в идола, куклу, возможно, в человечка рисованного.

– Вот оно как… Куда прячется Писон, кому-нибудь ведомо?

– О таком не рассказывают. Туяна, быть может, и знала. В шаманских делах помогала ему.

Снаружи пошёл дождь, капли тихо забарабанили по кровле. Алексий снова налил себе перцовой.

– Оставил бы ты это место, Никодим.

– Дом твой?

– Тунку. Долину. Острог.

– Снова предупреждаешь? Или пугаешь?

Пресвитер не ответил – пожал плечами, затем выпил, с хрустом сожрал сухарь.

– Из острога мне уезжать рано – в церкви новой ещё послужу, – сказал Никодим и встал с табурета. – А тебя оставлю. Спивайся, если хочешь. Губи душу.

Когда он вышел, уже стемнело. Диакон прятался от дождя под ветвями растущей у порога берёзы.

– Вот что, Феликс, – сказал ему Никодим. – Проводишь меня – спустись до улуса. Наведайся в дом шамана, в конуру его языческую. Знаешь, что отыскать нужно? Куклу, истукана, изображение человеческое – рисованное или ещё какое. Найди и притащи мне. Если не отыщется – дело плохо.