Четвёртый день над долиной висел пьянящий жар. Редкое дуновение ветра – всё равно что взмах веника в бане. Живое – летающее ли, ползающее ли – всё попряталось. Даже комарьё на болотах сгинуло.

Двигаясь под раскалённым солнцем, Алексий вспомнил колдуна из мунгальских степей, умеющего свистом вызывать ветер, а плевками – дождь. Сродники говорили колдуну: был бы умнее, ходил бы туда, где засуха, и за плату проливал дождь. Тот отвечал, что при первой же корысти его дар исчезнет – таково условие.

Много Алексий повидал колдунов и шаманов за последний год. Однажды отправился с отрядом Иволгина к урянхайцам, чтоб встретиться с мальчишкой, умеющим видеть глазами летящих птиц. Встретился, поговорил. Но в том, что надо, мальчишка не помог.

Отойдя от петляющей меж холмами Тунки, Алексий двинулся на север по лесу. Неприметная тропа к летнику была проторена двумя людьми – им и Туяной. Другие сюда не ходили. В те времена, когда отец Туяны построил летник, соболи и рыси едва ли не внутрь запрыгивали. Теперь же зверь перебрался к горам, сторонясь людей, ширившихся пашен и пастбищ. И охотники уходят дальше.

Алексий подумал, что и эта тропа вскоре зарастёт – после того как закончатся их уединённые встречи с Туяной. Он повезёт девушку венчаться в Иркутск, а после будут жить вместе. Можно, конечно, испросить Никодима обвенчать их в Тунке, но вряд ли Никодим снизойдёт. Да и церковь ещё не готова.

Тропа вела между ёлками, под которыми сине-зелёными кругами пестрел лишайник – словно ведьма выплёскивала туда варево. От многодневной жары лишайник иссох и полопался, как краска на старых иконах. Иглы на елях пожелтели. Едва ли не до сахарного сияния выбелились стволы и сучья валежника на склоне.

Дойдя до поляны, Алексий остановился. Летник располагался между двух сосен, укрытый от пекла ветвями. Дверь была приоткрыта.

– Туяна, ты пришла? – негромко спросил Алексий.

Внутри летника что-то брякнуло, зашуршало. Алексий подошёл к двери и заглянул внутрь.

– Туяна…

Вдруг кто-то подскочивший сзади с силой толкнул в спину. Алексий залетел внутрь, упал, ударился лбом обо что-то твёрдое. Перед глазами завертелось, мысли померкли… Потом его поставили на колени, руки заломили за спину, начали связывать. Алексий попытался сопротивляться, но его с силой ткнули головою в бревенчатый угол.

Пришёл в себя он, сидя на полатях. Судя по всему, в лицо только что плеснули водой, она стекала с бороды на грудь. Алексий хотел утереться, но руки за спиной оказались связаны. Пошевелив кистями, он ощутил небольшую слабину в путах, но не такую, чтоб можно было освободиться.

– Здравствуй, Раскосый! Очухался?

Перед нем стоял братский охотник Зорголка – лицо смуглое, обветренное, с чёрными взлохмаченными волосами. Правый зрачок сидел в глазу криво и был чуточку больше левого. Позади Зорголки находился его неизменный спутник Тохум, он замер с выражением настороженности в прищуренных глазах.

Алексий потряс головою, как лошадь, стряхнул влагу с лица. Фыркнул для вящего сходства.

– Чего связали меня, Зорголка? Спутали с кем-то?

Охотник широко улыбнулся. Его редкие коричневые зубы походили на кедровые орешки.

– Не спутали. Связали, чтоб не убежал.

– Так я и не убегу.

– Не верим тебе. Врёшь без выпрягу.

– Вру? Я?

Зорголка толкнул в грудь, и Алексий откинулся спиною на стену. Охотники уселись за столик, где у них стояли кружки и початая бутыль с тарасуном. Пока они разливали и пили, Алексий огляделся. Задвижка на окне и дверь были открыты, через них проникали полосы дневного света. Ещё одна полоска, яркая и тоненькая, била из дырки в кровле. Слева от порога стояли заплечные мешки. Небольшая иконка, некогда висевшая напротив входа, теперь валялась на полу задником кверху. Алексий подумал: «Кажется, чего-то недостаёт… Точно – у Зорголки и Тохума нет луков».

– Вы не на охоту? – спросил он.

Братские молча переглянулись, снова выпили.

– Кого надо уже словили, – развязно сказал Тохум. – А ты лучше молчи, не мешай людям думать.

– Нашли место, где думать! И пить в такую жару…

Зорголка вскочил, подошёл к полатям и с размаху двинул Алексию кулаком в зубы.

– Говорят, русский бог за тебя больше не заступается? Вижу, что так.

Он вернулся за стол и жестом указал Тохуму налить тарасун в кружки. Алексий сидел у стены и сглатывал наполняющую рот кровь. «Что с ними сделалось? – недоумевал он. – Сидят, осатаневшие, ждут чего-то. Неужели Туяну?»

– Слышь, Тохум! – позвал он. – Ты хоть ответь, почему взъелись на меня? Я ведь твоего брата крестил. Тебе не раз помогал.

– Ты крестил, – угрюмо подтвердил Тохум. – Потом его на русской тюремной женщине поженили. Знаешь, почему на тюремной? Потому что обычные за нас не идут. Либо вдовы, либо тюремные. Их нарочно в Иркутск привозят, чтоб за наших выдавать. А они… – Он плеснул себе тарасуна, выпил и замолчал.

– Что они?

– Моему брату с тюремной подарков надарили. Этот, как его… крестный отец, торговец русский, подарил коня даже. Только через двадцать дней тюремная обокрала моего брата и на коне ускакала. Поймали её потом, обратно привели, но брат мой отказался от неё. И не только он, многие отказываются от тюремных. – Тохум усмехнулся. – Вот я бы не отказался. Если б меня женщина обворовала, я бы её назад принял, а потом убил.

В последнем не приходилось сомневаться. Тохум славился жадностью и суровым охотничьим нравом.

– При чём же тут я? – удивился Алексий.

– Вера ваша виновата. Она нашу жизнь портит.

– Мою не испортила, скорее наоборот.

Зорголка за столом рассмеялся.

– Твоя жизнь кончилась почти, а ты, Раскосый, ею хвастаешься, нас убеждаешь.

Алексий снова подумал про Туяну. Надо поддерживать разговор, чтоб она, подходя, услышала и насторожилась. Пускай уж лучше его бьют, чем сидеть в безмолвии.

– Давай вот как сделаем, – сказал Зорголка. – Если ты сейчас Тохума переубедишь… Если обратишь в свою веру, мы тебя не тронем. Начинай! Время у тебя, пока тарасун не закончился. Допьем – убьём тебя.

Алексий, ничего не понимая, глядел на охотников. Всё какая-то шутка, пьяная забава? Разбитый в кровь рот, связанные за спиной руки и хмурые лица охотников указывали, что нет. Он вспомнил, как два года назад крестил несколько человек. Тогда и Тохум едва не принял православие. Позже выяснилось, что в ночь перед крещением братские отправились к шаману, до утра камлали, выпрашивали духов показать русского бога, ещё что-то… И почти все колеблющиеся отказались.

«Может, напьются и лягут без чувств? – подумал Алексий. – Пока они проспятся, можно выпутать руки. Или пришедшая Туяна освободит. Кстати, почему её нет?»

Братские выпили, выразительно посмотрели на полупустую бутыль.

– Ну так что, Раскосый? – спросил Зорголка. – Срок заканчивается. И нам скучно. Будешь обращать или нет?

– Не священник я более, – ответил Алексий. – Креститься или не креститься – сами решайте.

– Ну и что, что не священник? Крест носить не перестал. Убьём ведь тебя, Раскосый, не пугаем – убьём!

– На всё воля божья.

Тохум полез в висящий на шее мешочек с амулетами, выложил на стол какую-то скомканную бумажку.

– Вот, – сказал он. – Один ваш священник попадался. Языка нашего не знал, просто оставил это и дальше поехал.

«Символ веры», – догадался Алексий. Многие безалаберные миссионеры вручали текст некрещённым и тем ограничивались.

– Брат мой знал, что здесь написано, – пояснил Тохум. – А мне всё равно, может, действует заклинание, а может, нет. Скажи, Раскосый, будешь меня убеждать?

Алексий покачал головой.

– Пьяные вы уже. А за убеждениями к Никодиму идите.

Зорголка посмотрел на него совсем мрачно:

– Если своей жизни не жалко, мы вместо тебя Туяну убьём. Не обратишь Тохума – убьём ее.

– При чём здесь Туяна?

– Она тоже человек-крест на грудь повесила.

– Сегодня она не придёт.

Охотники, взглянув друг на друга, рассмеялись. Снова разлили тарасун, выпили. Жидкости в бутыли осталось меньше половины.

– Ну, начинай! – крикнул Зорголка. – Скоро поздно будет.

Алексий взглянул на полуприкрытую дверь, на оконце. Что им сказать? Соблазнить подарками, отменой ясака, должностью хорошей – как делают миссионеры? Тохума это разозлит, у него другой пример – брат, лишившийся всего после крещения и венчания.

– Русский бог защищает принявших веру, – сказал он. – Господь спасение и защита для верующих…

– Снова врёшь! – выпалил Зорголка. – Тебя он не спас. А защита какая? Вы со своими, кто крестится иначе, расправляетесь. А все в одного бога верите.

– Крещеные чужими в улусе становятся, – добавил Тохум. – Засул недоволен, когда они вместе со всеми живут.

– Ваш засул скоро сам крестится.

– Когда крестится, тогда и мы подумаем, – сказал Зорголка.

– Что вам надо от меня? – устало произнёс Алексий. – Наденете крест – пить меньше станете. Разум свой и души сохраните. Такой довод устроит?

Наполнив кружки, охотники выпили. Зорголка грузно поднялся из-за стола, вынул нож и подошёл к Алексию.

– Крещёного если убить, он воскреснет, как ваш бог? Ты воскреснешь? Туяна воскреснет?

Алексий промолчал. Он подумал: «Лучше б убили сейчас, пока Туяна не пришла».

– Много лжи! Много! – пьяно говорил Зорголка. – Из мёртвых вставать обещают – не встают. Обещают дурное не делать – делают. Воруют, убивают, врут – потом рассказывают священнику, забывают и снова начинают воровать, убивать, врать. Говорят, что верят, – сами не верят. К чему нам всё это? Чем лучше наших богов?

С размаху он ударил Алексия кулаком по носу, затем схватил за одежду, подтянул к себе.

– Слышал, обещаете врагов любить и всё им прощать. Мне всё простишь?

– Не враг ты мне, Зорголка, – пробормотал Алексий, булькая стекающей в рот кровью. И по-русски добавил: – Господь простит.

– Это тоже простишь? – кричал Зорголка, тряся за одежду. – Если простишь – отпущу!

Он скинул Алексия с полатей на пол. Рывком перевернул.

– Ну, простишь это?!

Будто сухарь застрял у Алексия в горле… Под полатями на правом боку, нелепо подвернув за спину руки, лежала Туяна. Лицо – восковое, с наполовину прикрытыми глазами и ртом. На животе – тёмное пропитавшее одежду пятно. Туяна была мертва.

Несколько мгновений Алексий в ужасе глядел на неё, затем его окатил такой гнев, что забылось всё: кто он и где находится. В ярости извиваясь, он лягался, хрипел, намеревался разорвать путы, но верёвки не поддавались.

– Будьте прокляты! – шипел он на русском. – Отправляйтесь к своему дьяволу! Всех убью!

– Вот! – сказал Зорголка. – Прощать и любить врагов не умеешь. Всё обман!

Он два раза пнул Алексия по спине, следом в висок.

Ненадолго пришло забытьё. Алексий лежал, ничего не соображая, потом его привёл в чувства стелящийся понизу дым. Зорголка и Тохум поджигали летник. Алексий попытался высвободить руки из верёвки – не вышло. Он перекатился под полати, оказавшись спиной к мёртвой Туяне. Чуть спустился, вихляя задом, и нащупал на поясе ножны из трубчатой кости. Вынул нож, повертел в пальцах холодное лезвие, подстроил его под верёвку на запястьях.

Летник наполнялся дымом, который копился под потолком, в углах, тянулся в приоткрытое окно. Вдруг дверь распахнулась, и внутрь зашёл Тохум. Пригибаясь и отмахиваясь от дыма, он заглянул под полати.

– Куда спрятался, Раскосый? Это не спасёт.

Тохум схватил Алексия за одежду, подтянул к себе, затем начал расстёгивать на нём пояс с посеребрённой пряжкой.

– Тебе уже не понадобится.

Алексий разрезал одну из верёвок, но руки почему-то не освобождались.

– Тохум! – раздалось снаружи. – Где ты там? Всё горит.

– Сейчас, – отозвался Тохум, – забыл кое-что.

Сняв с Алексия пояс, он потянулся к Туяне, сорвал серьги, нагрудное украшение с колокольчиками, полез ещё дальше – наверное, чтоб проверить колечки на пальцах.

Путы наконец ослабли. Высвободив руки, Алексий схватил нож. Когда Тохум вставал с награбленным, Алексий приподнялся и вонзил ему лезвие в шею у основания черепа – так, как кочевники убивают скотину, чтоб не успела напугаться. Нож Туяны – длинный и узкий – словно для этого и был предназначен. Тохум не успел ни напугаться, ни вскрикнуть. Он упал замертво с зажатой в руке добычей.

Летник наполнился дымом и жаром. Огонь заглядывал в щели, с шумом поднимался к кровле. Алексий на четвереньках добрался до выхода, там встал и с ножом в руках проскочил в пылающий проём.

По сравнению с удушливой горячкой летника снаружи оказалось прохладнее, хотя совсем недавно было наоборот. До колоты в глазах сияло солнце, синел небосклон.

Покачиваясь, Алексий отошёл от горящего летника и огляделся. Зорголка стоял в нескольких шагах от него – рот приоткрыт в изумлении, правая рука будто сама по себе тянется к ножнам.

– Не прощу, говоришь? – сказал ему Алексий. – Убью, покаюсь, а потом прощу.

Едва стоя на ногах – один от усталости и побоев, второй от выпитого тарасуна – они направляли друг на друга ножи. Пока противоборствовали не люди, а стоящие за ними силы. За охотником – страх, животное желание спастись. За пресвитером – чёрная злоба, жажда мести и полное безразличие к дальнейшей судьбе. Последняя сила одержала верх: Зорголка медленно попятился, затем, поняв, что на него не станут бросаться, повернулся и побежал в лес. Он шатался, несколько раз падал, ронял и подбирал нож, пока наконец не скрылся в зарослях.

Алексий глядел ему в след. Казалось, если отступит ярость, тут же окончится и жизнь. Ярость – последнее, что удерживало на ногах, на земле, в этом мире. Позади жарко пылал летник, и так же пылко и шумно жгло сердце, голову, словно огонь уже перекинулся туда. В какое-то мгновение он подумал: не вернуться ли к Туяне? Но воли хватило лишь на то, чтоб отбросить нож, сделать два шага и самому упасть на землю.