Мужскими голосами прогремело: «Приди и вселися в ны, и очисти ны от всякой скверны…» – пение, обязательное пред началом всякого дела, призывание на труды благодати. И семеро прибывших из Иркутска рабочих приступили к возведению храма.

Место для будущей церкви Никодим определил на холме, чуть ниже южной крепостной стены, в стороне от обывательских домов – так предписывалось главным образом для упреждения пожара. Слободские люди вызвались самостоятельно выкопать траншеи и ямы под фундамент. Они же доставили брёвна – пятьдесят дерев сырорастущего лесу. Лаврентию как выборному человеку прислали из Вознесенского монастыря «шнуровую тетрадь», в которую он записывал имена доброхотных дателей, а также запечатанный ящик, куда складывались пожертвования.

С каждым днём сруб ширился и высился, обозначились главный четверик, алтарная пристройка и притвор. Готовился материал для кровли, лемех для бочки и главы. Приставленный к рабочей артели человек следил за соблюдением «достоинства и приличия в архитектуре», – нынешний архиерей относился к внешнему виду храма очень серьёзно. Раньше, помнил Никодим, по Сибири строили как вздумается; Синод ограничивался одним требованием: не возводить шатры. Теперь вот планы создают, действуют по ним.

Сердцем Никодим радовался переменам. Он не жаждал надолго задерживаться приходским священником при Тунке. Но так было нужно, чтоб исполнить миссию. Исполнит – уедет с почётом. Уедет – храм останется после него.

Единственное, что омрачало думы и чувства – вновь появившиеся в животе боли. Иногда жгучие, бриткие, как лезвие топора. Иногда ноющие, напоминающие ощущения сытости и голода одновременно. Вдобавок к болям – изжога и кислющая отрыжка. Никодим перебирал в памяти все средства, к которым когда-либо прибегал: мёд, пиво с яичным желтком, молоко с содою, мел, отвар полыни и корней одуванчика, припарки к брюху. Однажды обращался к целителю-голландцу, который кормил его тёртым жемчугом. В результате прекратились боли в голове, коленях, шее, но не исчезла «желудочная чахотка».

Когда внешне будущий храм закончили и перешли к убранству, для разрисовки иконостаса прибыл богомаз Пётр – худенький и носастый мужичок, с седой клиновидной бородкой. Как-то он сказал наблюдающему за работой иеромонаху:

– Шибко у тебя хворый вид, брат Никодим! Яйца куриные тебе доставляют?

– Доставлять, доставляют, но толку мало. Ноет чрево, ничем не унять, проклятое.

– А постное помогает?

– Когда помогает, когда наоборот.

Пётр усмехнулся и, не прерывая работы, добавил:

– Был бы я преподобным Олимпием, я б тебя, как он, кистью врачевал!

Такие слова, а тем более усмешка, Никодиму не понравилась.

– Олимпий с кистью в руках представился, – напомнил он богомазу. – Ангел за него дописывал. И со святыми себя не ровняй.

Никодим осмотрел намечающийся иконостас. Подумал: «Скоро сюда повесят химерную икону со Белым старцем, переодетым под Святителя. Церковь ведь решено освящать как Николаевскую».

– Скажи мне, Пётр, что слышно из епархии? Владыка сам-то приедет?

– Об этом не больше твоего знаю, – буркнул богомаз, недовольный, что его отвлекают. А когда Никодим пошёл к выходу, всё-таки с неохотой отложил кисть. – Погоди… В Синоде тоже кое-что знать хотят. Меня послали.

Никодим остановился и проглотил возникший в горле удушливый ком.

– Послали?.. За мной наблюдать?

– К чему им ты? За делом твоим. Как оно спеет, итоги какие… Я не про церковь ведь, если не понимаешь.

– Понимаю, про что… Ты за отчётом послан или помогать?

Пётр усмехнулся и снова взялся за кисть, повернулся к иконостасу.

– Судя по всему, брат Никодим, помощь тебе требуется. И изрядная. Но я буду веленое исполнять. Не хочу, чтоб шишки твои мне достались. Скажу так: ищи, что должен, и не мешкай. Я ненадолго тут, закончу и уеду. И хворь прогоняй, береги себя.

– Постараюсь. Спасибо, что рассказал, брат Пётр. При случае отблагодарю тебя.

Вздохнув, Пётр ответил:

– Случая такого у тебя не будет, если миссию не закончишь.

В начале июля, когда основные работы были выполнены, Никодим отправил в Вознесенский монастырь Феликса. Отправил с посланием, в котором указывал: «церковь по плану ныне устроена, приведена в совершенный порядок, и впоследствии не останется в опустении и небрежении, неприличном для святости храма». Вернулся диакон с ответной резолюцией: «освятить сию Николаевскую церковь в Тунке на новом присланном позднее антиминсе». Это означало, что лично епископ на освящение не прибудет. Антиминс – четырёхугольный алтарный плат, являющийся ещё и дозволением на совершение литургии, – освятят в кафедральном соборе вместе с платами для других возведённых храмов и разошлют. На словах Феликс передал, что освящение антиминсов пройдёт накануне Усекновения главы Иоанна Предтечи.

«Усекновение главы! – с досадой подумал Никодим. – Это ж окончания лета ждать нужно. И ещё потом, пока антиминс доставят». Ждать ему надоело. И боли в животе будто подгоняли: успеешь ли дотянуть до результата, не загнёшься часом? Тут ещё этот Пётр выведывать прибыл, следовательно, терпение и на верхах иссякает… Никодим с грустью признавал, что миссия с поиском мунгальцев и их серебра не продвинулась и на пядь. Удалось, конечно, пробить некоторую щель в единстве тункинских обитателей – отодвинуть в сторонку Раскосого. Но сам в образовавшуюся щель пока не протиснулся. А пора бы.

Поразмыслив, Никодим решил: нужно крестить братскую девку сейчас, не дожидаясь освящения храма. Егорка Бахарь ещё торопит, заладил: когда, когда?.. Крестить девку, опосля их в церкви обвенчать. А далее, глядишь, и Раскосый куда-нибудь исчезнет. Хотя на последнее надежды мало.

Ещё только готовясь отправиться в Сибирь, Никодим уже изучил, как тут крестили братских. Началось всё сто лет назад, едва ли не с первопроходцами. Те попытки оказались малоуспешными. И не только из-за упрямства аборигенов. Противниками обращения в веру становились воеводы и крутившиеся около них чины, ведь после крещения братские освобождались от выплаты ясака, и это несло ущерб казне.

Прежний архиерей вынудился подойти к миссионерскому делу серьёзней. К тому времени многие русские в Тунке сожительствовали с братскими, в супружеские отношения не вступали, делали с девками что заблагорассудится: продавали, в зернь проигрывали, сдавали в блудный наём, обзаводились целыми гаремами. Покойный ныне Кульчицкий приложил немало забот к устранению того распутства. Он обязал православных крестить своих баб и рождённых в сожительстве детей, следом – непременно венчаться в храме. Иначе грозил суровой епитимьей со штрафом и лишениями, вплоть до анафемы. Никодим, знавший, как наплевательски относятся в Сибири к разным приказам, был немало удивлён, что многие русские безоговорочно исполнили волю архиерея. Уважали в народе Иннокентия Кульчицкого. И, видимо, не зря – вон, диакон Павел, утверждает, будто мощи архиерея нетленны.

Впрочем, недоделано всё, сыро. Крестили многих, освободили от ясака – они и рады, продолжают болванам кланяться. Двоеверие в Тунке сложилось, настоящее мерзкое двоеверие, за которое Господь не раз карал. Что творится – даже русские вслед ваалам пошли! Лаврентий докладывает, что бегают за советами к шаману. Видели бубен, на котором «личина» Угодника намалёвана. Ему, что ли, Никодиму, выправлять всё это?

Какое-то время иеромонах перебирал в памяти историю израильтян, вступивших в связь с нечестивыми хананеями, вовлекшимися в идолопоклонство. Бог поразил всех бедствием и передал на восемь лет в рабство месопотамскому царю. Потом израильтяне, конечно, образумились, возопили об избавлении… Что же должно случиться в Тунке, чтоб православные одумались? Как ни размышлял Никодим, а казалось ему, что местное двоеверии неискоренимо, навечно. Следом вспомнились и слова Раскосого: «здесь, в долине, сталкиваются и смешиваются народы, обычаи, верования – и здесь Господь преподносит скрытые дары». Что он тогда имел в виду?

Крещение братской девки Никодим запланировал на знаковый для всех день – Николино рождество. Оставшегося времени должно было хватить для наставительных бесед. Трижды он встречался с Туяной, ознакомил её с главными заповедями, попытался научить читать «Отче наш…». Девка внимала, хотя по-русски едва разумела и не могла связать двух слов. Кое-что ей, оказывается, объяснил Раскосый: значение распятия, о духе святом, о воскрешении из мёртвых. Туяна почитала Богородицу, правда, называя её по-поганому – Манзан Гурмэ.

Местом крещения выбрали небольшое озеро на старице Иркута. Вода в нём была не столь ледяна, как в речках. В назначенный день, когда на берегу уже собрался народ, а Феликс закончил последние приготовления, Никодим спустился с холма и пошёл к месту. Палило солнце, и иеромонаху самому захотелось с головой окунуться в воду. Минуя улус, он заметил, что кто-то нагоняет его со стороны. Обернулся и увидел Алексия.

– Захотел помочь с таинством? – спросил Никодим, останавливаясь.

Алексий поводил головой.

– Просить тебя хотел кое о чём. Да, думаю, напрасно это.

– О чём просить? Что напрасно? Не понимаю.

Алексей посмотрел на озерцо, у которого в ожидании стоял народ.

– Не крести её, брат Никодим.

– Не крестить? Да ты чего? Спасению души не рад?

– А ты уверен, что души спасаешь?

– Спасаю не я, а Господь.

Алексий кивнул в сторону улуса.

– Я ведь крестил иных, потом перестал. Они считают это знаком верности русскому царю, не более. В душе остаются прежними.

– А ты сам? – спросил Никодим.

Алексий не ответил.

– Послушай себя, брат Алексий! Строительству церкви противишься, от сана легко готов отказаться. Теперь девку не крестить… Явно сатана ослепил тебя. К отступничеству движешься? Всё, люди меня ждут.

Никодим поспешил к озеру.

Среди собравшихся были Черепанов с Ванькой, Мисюра, староста Лаврентий и четыре бабы. Несколько братских стояли обособлено, наблюдали.

Поздоровавшись со всеми, Никодим принял от Феликса кадило и неуклюже прошёлся с молитвами по песчаному берегу. Прежде чем перейти к оглашению, он заставил девку снять бусы и серьги, которые та на себя нацепила.

Туяна смиренно исполняла веления, кивала головой когда нужно, отвечала с резким и забавным произношением: «отреклась», «верую». Потом вдруг окаменела – явился Егорка Бахарь. Казак встал рядом с Черепановым и, кажется, что-то себе под нос насвистывал.

Дурное предчувствие заворочалось в груди Никодима. Наскоро прочитав молитву, он помазал девку елеем и повёл в озеро. Вода и тут показалась до ужаса холодной; зайдя по срамное место, Никодим уже не ощущал ступней.

– Крещается раба божия Тамара! Во имя отца, – он погрузил девку с головой, вынул, – и сына, – снова окунул, – и святого духа, – третье погружение.

Троекратный «аминь», после которого Феликс помог им выбраться на берег. Во время надевания распятия и облачения в белое новокрещеная стояла не шелохнувшись, а Никодима трясло от холода. Потерев себе плечи, он обратился к присутствующим:

– Трудно продвигается православие по сибирским землям! Спасаем душу за душой, по одиночке. Трудно, но дух христианского озарения уже носится над шаманскою бездной и всеми её заблуждениями, медленно и незримо животворит её. Первосвятитель насадил, приемникам предоставлено поливать, а взращивает Господь. Да будет единое стадо и единый Пастырь!

Торжественно, при всех, Лаврентий вручил братской девке полагаемое нынче при крещении: большой отрез ситца, кирпич китайского чая и полтора рубля. Сородичи Туяны, видно, только этого и дожидались – подошли ближе, приглядывались к подаркам, что-то обсуждали по-своему. А затем, потеряв к происходящему интерес, пошли в улус.

Черепанов с Бахарем подошли к Никодиму.

– Вижу, храм-то почти завершился, Никодим, – сказал приказчик. – Когда освящение?

– Скоро, Андрюша. Как лето почиет, тогда и освятим.

– Ниже церкви ещё что-то затеяли?

– Дома для клира. Сначала я с Феликсом, а там поглядим. И ещё одну избу заложим. – Никодим поманил рукой крещёную: – Подойди-ка!

Туяна встала слева от Никодима. Взгляд её был безропотно опущен.

– Вот для них с Бахарем, – пояснил иеромонах. – Обговорили мы венчание скорое. А после этого православным изба полагается, правда, Егор?

Бахарь не ответил, только жадно глянул на Туяну.

– Слыхал, слыхал, – сказал Черепанов. – И как ты их надоумил?

– Как… Про резоны Егора ты знаешь, давно на девку глаз положил. А она… Сколько же ей на потычках у шамана быть? Господь вызволил…

Договорить Никодим не успел. Туяна внезапно выступила и с силой плюнула Егорке в харю, затем повернулась и преспокойно пошла в улус.