Если кто-то из хонгодоров умирал, не оставив потомства, старики печально заключали: «погасший очаг». И клятва: «Пусть угаснет мой очаг!» была самой страшной клятвой.

Туяна считала себя последней искоркой, продолжающей гореть, тогда как породивший её очаг затух. Собственно, имя её и обозначало «отблеск», «лучик» или «самое слабое сияние». Родители нарекли её так, словно предчувствуя свою раннюю гибель.

Про предков Туяна знала немногое. Когда-то они жили в большой степи, далеко от зажатой в хребтах долины. Затем степь охватила война, и многие роды, не желая проливать кровь, переселились сюда. Переходы с каждым годом делались короче, возвращения на прежнюю стоянку более частыми. Так незаметно победила оседлость. Перегон скота на летний выпас да возвращение его обратно к зиме – это всё, что осталось от некогда великих кочевьев. Ещё одна искорка, отблеск минувшего.

Прадеда Туяны звали Бахаком. Он был знаменитым бегунцом, победителем множества скачек. Его трофеями становились лошади соперников, бараны, сабли, драгоценные камни и котлы с тарасуном. Поговаривали, что и свою жену – прабабку Туяны – он тоже выиграл на скачках. Однажды Бахак состязался с самим ханом Адаем – не менее, чем он, знатным наездником. Заклад на тех скачках был велик, и, к несчастью, именно тогда прадед Туяны проиграл. Он готов был выплатить условленное, но хан вместо заклада увёл с собой его тринадцатилетнего сына. Сын обязан был прислуживать девять лет, однако не менее как через два года он ухитрился обрюхатить племянницу хана и навсегда исчез в степи. Рассвирепевший Адай с воинами нагрянул к Бахаку, и дело тогда едва не закончилось большой кровью… Много лет миновало с той поры, но одно осталось низменным – потомки Бахака отдавали первого ребёнка в семье потомкам Адая. Дети служили, пока сами не обзаводились семьёй и не рожали наследника – то есть нового прислужника. Туяна была последним отголоском этой древней договорённости.

Очаг окончательно угасал. Родители умерли от принесённой русскими заразы. У отца не было братьев и сестёр. А мать происходила из рода уриган, все её близкие, если и остались, то проживали в степях за Хамарскими горами – поди отыщи. Туяна отвергала всех женихов, не в силах даже представить, что родившийся от этой связи ребёнок уйдёт прислуживать Писону. Пусть лучше она останется тем, кого называют барлаг. Ничего, обычай иметь рабов уходит в прошлое, русские его искореняют. К тому же Писон и сам когда-нибудь умрёт, а детей у него нет.

Затем в её жизни появился Алексий. Они встречались наполовину тайно – не скрываясь, но и не выставляя свою союз напоказ. Алексий объяснял: будучи священником, он не может вступить в брак. К тому же Туяна – язычница, а принимать русскую веру ей запрещает Писон. Так продолжалось около двух лет. Туяна надеялась, что рождение ребёнка всё изменит. На такого наследника Писон не отважится претендовать. А если отважится, этого не дозволит Алексий и окружающие его люди. Однако живот от семени священника не рос – может, этому препятствовали русские боги, а может, духи Писона.

Как-то раз она даже отправлялась к удаган – живущей в лесной глуши шаманке. В юрте шаманки висели онгоны – лоскуты материи, на которых красной краской изображались духи-женщины. Все духи-женщины походили друг на друга – огромные головы, стройные фигуры, тонкие, словно хвоинки, конечности, но назначение у каждой было разное. Первым делом шаманка обратилась к Дуде онгон, ведающей вопросами плодовитости. И не получила ответа. Промолчала и Иамаган ижин – «женщипа-мать», и Муруй эрхэ эзии – «искривленная, капризная баба», и прочие духи. Усайтан онгон передала один загадочный звук «ы-ы-ик». И лишь последний онгон, на который не возлагали особых надежд, вдруг заговорил. Ухэхэ бурууги – «онгон телят, обреченных на смерть», передала через шаманку: про потомство Туяны ей ничего неизвестно, зато она видит её любовника – мужчину, которому суждено живьём пройти по «шву небес». И это всё.

Вернувшись домой, выждав из предосторожности несколько дней, Туяна поинтересовалась у Писона: что значит «шов небес»? Шаман пояснил: так называют Млечный Путь – след от молока, которое дочь солнца Манзан Гурмэ нацедила из собственной груди и выплеснула вслед своему внуку Абай Гэсэру. Писон спросил, где она такое услышала, и Туяна соврала: во сне.

Со временем она смирилась с бездетностью, утешаясь тем, что ею обладает великий мужчина. Может, и она однажды пройдёт с ним по «шву небес» – что бы это ни означало? Каждый раз отправляясь в старый летник, который они с Алексием выбрали местом уединённых встреч, Туяна ощущала дрожащую в сердце тетиву. Это чувство настолько укоренилось в ней, что возникало при одних мыслях об Алексии. В такие моменты Туяну ничего не беспокоило и не страшило. И многоголовые мангысы и мангадхаи, и Гал Нурман с огненным глазом на макушке, и демон Ширем Мината с чугунным кнутом, и жёлтая собака Гуниг, – никто бы её не напугал. И пёстрый хищник Эрен гурехан, всасывающий огромным ртом целые стада, не навредил бы ей. Даже нападки бешеного касака, который однажды остриг ей волосы, Туяна переживала смиренно, предчувствуя, что скоро забудется в объятьях Алексия.

Она замечала и перемены в Алексии. Обычно подверженный какой-то тоске, он при её появлении всё чаще улыбался и оживал – несмело, как оживает цветок могойн аман от первого лучика солнца. Какая-то живущая в нём боль на время отступала.

Затем в остроге появился другой священник. Поначалу Туяна не придала этому значения. Но, когда священник наведался в гэр к Писону, она поняла: грядут большие перемены. На лице Писона отобразилась тревога, и Туяна понадеялась, что для неё эти перемены станут хорошими.

Она предчувствовала, что священник явится снова. Вскоре так и произошло. На этот раз он захотел пообщаться с нею наедине. Долгий разговор на берегу шумящей Тунки и открывшееся во время этой беседы будущее сначала ввергли Туяну в отчаяние. Но после нескольких бессонных ночей она вдруг поняла, что может обернуть всё себе на пользу.

Следующим утром она отправилась искать Алексия и застала его дома.

– Вчера разговаривала с новым священником, – сказала она возлюбленному. – Он примет меня в вашу веру. Наденет мне на шею человек-крест.

Алексий задумался.

– А Писон? Он грозился, что не позволит тебя крестить.

– Я его не боюсь. Мы с тобой будем вместе, и русская вера нас защитит. Ты знаешь, что священник скоро достроит большой храм?

– Знаю.

– Он хочет, чтобы после обряда купания я сошлась с бешеным касаком. В этом новом храме он нас об…

– Обвенчает… – хмуро подсказал Алексий. – И ты согласилась?

– Согласилась. Но сделаю по-своему. Пусть священник примет меня в веру, а вместо касака я обвенчаюсь с тобой. Мы всех обманем.

Лицо Алексия сделалось сумрачным. Глубокие морщины легли меж бровей.

– Это плохо закончится, Туяна.

– Ты не рад? Ведь говорил, тебе нельзя обвенчаться из-за твоего сана. От сана ты отказался. Я пройду обряд купания и надену человек-крест. Препятствий больше не будет. Если ты говорил правду. Ты ведь говорил правду?

Туяна ощутила, как что-то страшное и холодное подошло со спины. Алексий не хочет венчаться с ней? Придётся жить с бешенным касаком? Скорее она убьёт себя, чем так. Словно надеясь избавиться от подступающего несчастья, Туяна вцепилась в одежды Алексия и заговорила быстро-быстро.

– Знай, что рабыни, служанки или сироты, доведённые до самоубийства, превращаются в злых духов! Они мстят своим обидчикам. И в первую очередь – прежним хозяевам. И я отомщу – сначала Писону, затем бешеному касаку… А ты? Неужели придётся мстить и тебе?

Выслушав, Алексий крепко её обнял. Туяна всё ещё удерживала его за одежду, и теперь кулачки больно вдавливались ей в грудь. Вдруг она поняла, что Алексий плачет.

– Что случилось? Почему не рад? – прошептала она. – Почему? Почему не хочешь венчаться со мной?

– Конечно, рад, Туяна! Я очень рад. Просто… Да, мы обязательно обвенчаемся. Если Никодим не захочет это сделать, поедем в Иркутск и обвенчаемся там.

– Я больше не буду принадлежать Писону? Только тебе?

– Только мне.

Его объятия грозили переломать ей кости, но Туяна не пыталась высвободиться, ощущая вместе с болью и радость. Она потёрлась щекой об мокрую щёку Алексия, и его хватка чуть ослабла.

– Придёшь на обряд купания?

Он опустил руки и отстранился.

– Нет. Пусть проводят без меня.

– Почему? Боишься, мой обман откроется раньше срока? Я вида не подам. Могу ласково смотреть на касака, если он будет.

– Не потому. Мне неприятна эта часть ритуала. Всегда было неприятно. Не хочу видеть, как это делают с тобой.

Туяна удивилась, ведь Алексий сам искупал многих людей.

– Наверное, я просто боюсь воды, – с задумчивым видом объяснил он. – Когда-то давно я падал в реку. И… Порою мне кажется, что я утонул в тот день. Лучше было бы, если б я утонул. Шаман говорил: из водоворотов не возвращаются. А я вернулся.