Всю ночь лил сильный дождь. К утру он превратил в грязь проходы между домов. Жёлтые и мутные лужи ничего не отражали. Крапива во впадине между острогом и слободой стояла поникшая и униженная, словно её обдали кухонными ополосками.

Никодим шёл в острог, чтобы отыскать Егорку Бахаря. Но, приближаясь к воротам, он почувствовал неладное и взглянул на реку. Там у бревенчатой пристани качалась пустая лодка. На берегу стояла запряжённая двумя лошадками телега. Рядом с телегой – несколько казаков и Черепанов. Они о чём-то переговаривались.

Завидев Никодима, приказчик помрачнел и завлекающе махнул рукой.

Лица у всех были постные, и, спустившись, Никодим понял, отчего. Поклажу в телеге прикрывал большой кусок рогожи. Материя повторяла очертания двух лежащих под нею тел. Выглядывали четыре сапога – чёрные, будто головёшки. На одну подошву налипла земля и несколько зелёных травинок. Другая была сильно стоптана – свидетельство небольшой косолапости у обладателя сапог.

Никодим ощутил, как внутренности его покрываются изморозью. Он отказывался верить в то, что ему неумолимо становилось ясно: в телеге лежали его мёртвые подручные. Черепанов откинул с голов тканину, дал иеромонаху полюбоваться бледными лицами покойников и снова прикрыл.

Казаки. Посланные им казаки… В наступившей тишине Никодим долго глядел на неподвижные человеческие формы под рогожей. Затем осмотрел стоящих около телеги людей. Одним из них был десятник, что присутствовал на именинах Черепанова.

– Что случилось? Как это они?..

Приказчик положил руку Никодиму на плечо и отвёл в сторону. Десятник последовал за ними. Вдоль реки дуло свежестью, сыростью. Иркут после ночного ливня немного вздулся и помутнел. На другом берегу к воде свешивался кустарник, который казался живым из-за полчища снующих в нём воробьёв.

– Мои люди нашли их около бывшего караула, – пояснил Черепанов. – Помнишь, я говорил, что его рекой сняло?

– Помню. Говорил, что место никудышное. Туда я их и посылал.

– Для чего? – насторожился Черепанов.

Никодим стиснул зубы.

– Ты мне вопросы задавать будешь? Что с людьми моими стало, объясни!

Черепанов перевёл взгляд на десятника. Тот сокрушённо посмотрел на телегу и сказал Никодиму:

– Славные хлопцы были. Мы пообщались с ними маленько по прибытии. Потом они потерялись куда-то по своим заботам… В общем, позавчера отряд дозорный их тела обнаружил. Сразу же мне передали. Я поехал на место, чтобы лично во всём убедиться.

– Ну, убедился? – желчно спросил иеромонах. – Что там произошло?

Переминаясь с ноги на ногу, точно ему было зябко, десятник продолжил:

– Мертвы они несколько дней. У каждого в груди – пуля. И нашли их рядом с оброненными ружьями.

– Что всё это означает?

– Дуэль, – пояснил Черепанов. – Меж ними случилась дуэль.

Никодим посмотрел на него, как на умалишённого.

– Какая, к дьяволу, дуэль? Между моими казаками? Что говоришь такое!

Черепанов пожал плечами.

– Ну, сам осмотри и рассуди.

Вновь в разговор вмешался десятник.

– Я приказал пули из них выковырять. Стрельнули потом из ружей ихних, сравнили… Похоже, одинаковые пули. В общем, ясно, что они сами друг в дружку стреляли. Они зарядили ружья – обрывки от патронов рядышком лежали. Затем разошлись на пятнадцать шагов и одновременно пальнули. Попали оба. И оба полегли.

– Дуэль, – печально подытожил Черепанов. – Можем тебе и пули, и ружья показать. Дырки на груди у них осмотри.

Никодим призадумался. Даже при всей очевидности признаков в дуэль он поверить не мог. Какой разлад должен был случиться между казаками? Они по единому и очень важному заданию отправились. Опять же – дуэль… Казаки ведь, не французские шевалье, не аристократы, даже не гвардейцы. Подрались бы, если какие несогласия. В крайнем случае один бы другого ночью заколол. Дуэль!..

– Место, где их нашли, осмотреть хочу, – сказал Никодим. В действительности он не желал отправляться к самой мунгальской границе, но нужно было оценить поведение десятника.

– Можем съездить, если нужно, – спокойно отозвался десятник. – Только там ничего, окромя голой земли.

– Следы чужие имеются?

– Никаких.

Иеромонах вернулся к телеге и откинул рогожу. Суконные кафтаны и рубахи на мертвецах были расстёгнуты. Никодим заглянул под одежды. Раны у обоих находились на груди, почти в одном и том же месте. Видно было, что в них поковырялись чем-то острым, как и говорил десятник.

Никодим укрыл тела. Он многажды видел смерть. Смерть потеряла для него всякую священность и давно не пугала. Она – часть установленного Господом порядка. Но эти мертвецы… Они как будто из этого порядка выбивались. Причина их гибели была загадочна и неестественна.

– Где кони? – не поворачиваясь, спросил иеромонах у подошедших Черепанова и десятника.

– Не нашлись пока, – ответил десятник. – Отыщутся, думаю, со дня на день.

Никодим повернулся и посмотрел приказчику в глаза. Он рассчитывал увидеть там угрозу или предостережение, но Черепанов, похоже, и вправду был непричастен. Или умеючи притворялся.

– Вот что, Андрюша, – проговорил Никодим. – Сегодня я снова всех собрать помышляю. Прости уж, недоговорил в прошлый раз.

Черепанов скорчил недовольное лицо, но возражать в такой ситуации не стал – видимо, чувствовал за собой некую вину.

– Добро, Никодим. Соберём тех, кто остался. – Он погладил пальцами выпирающий подбородок. – С телами что делать? Намеревались-то к тебе везти.

– Как что? Готовьте могилы. Хлопцев – в часовню. Отпоём и погребём.

Возвращаясь в острог, Никодим вспомнил о вчерашнем разговоре с Иволгиным. Откуда сборщику ясака известно про его опальное положение в Синоде? Об этом наверняка знали в Вознесенской обители. У Черепанова сохранилось множество знакомых в Тобольске – могли рассказать про тот случай, когда Никодим прозевал гнездилище пустосвятов. Много кто мог ведать, невелика тайна. Однако Иволгин своего наушника выдавать не стал. Почему?

На пороге башни-избы сидел Стёпка Вишня. Он курил трубку, и дым струился через заткнутые усами ноздри.

– Егорку ищешь? – без какого-либо приветствия спросил казак.

– Его, – ответил Никодим, поднимаясь по ступеням. – Нет его разве? Сказали, что дома.

– Дома, дома, – подтвердил Вишня и вызывающе посмотрел снизу вверх. – Удели-ка чуть времени, отец.

Иеромонах остановился, поместив ладонь на рукоять двери.

– Ну, чего тебе?

– Слышал я, будто ты на Раскосого взъелся?

– С чего взял?

– Слышал, – повторил Вишня. Всё так же вызывающе осматривая Никодима, он затянулся и выпустил дым сквозь усы. – Оставил бы ты это дело, отец. Не к добру!

– Ты что, угрожаешь мне? – поразился Никодим.

– Так точно! – игриво подтвердил Вишня и даже мигнул правым глазом.

Не зная, чем ответить на такое, иеромонах просто открыл дверь и прошёл в башню-избу.

В комнате Бахаря было сумрачно и прохладно. Егорка сидел на табурете возле окна и заклеивал трещину в прикладе ружья. Следы избиения на лице казака давно прошли, и сейчас Никодим разглядел лишь небольшой шрам, тянущийся от левого глаза к виску – он придавал Бахарю какого-то очаровательного лукавства.

Казак вроде бы обрадовался его приходу. Продолжая возиться с оружием, он указал взглядом на второй табурет. Никодим присел. Кроме табуретов в комнате появился столик и две настенные полки, где стояли мешочки, посуда и даже дивная берестяная хлебница.

– Обзавёлся тут кое-чем. Правильно. В давешний раз стены голые, как потолок, были.

– Жизнь!.. – многозначительно сказал Егорка, и подобие улыбки показалось на его лице. – Чего пришёл, отец Никодим? Исповедовать снова хочешь?

Сам же Никодим не считал видимые перемены в комнате такими уж правильными. И жизнерадостное настроение казака только распаляло злобу. Там в телеге лежат мёртвые казаки, и никто доподлинно не знает, что с ними приключилось. А тут – «жизнь…». В его деле – сплошные неудачи, топтание на месте и какая-то дьявольская запутанность. В душе у него – разверзшаяся бездна сомнений. А на лице Бахаря – улыбка и очаровательный шрам.

– Исповедоваться мог и Раскосому, – сказал он, чтобы сбить с Егорки задор. Тот и вправду, несколько скис и поставил ружьё к стене. Спросил нетерпеливо:

– Ну дак чего?

Никодим напустил на себя задумчивый вид. Посидел немного, унял досаду в сердце, затем сказал Бахарю:

– Умыслил я, Егор, как помочь жизни твоей. Скоро с божьей помощью будешь счастлив. Зазнобу твою, Туяну, законной женою сделаем. В веру её обратим… Не таращись так на меня. Сказал – сделаю. Заживёте как полагается, и детишки заведутся. Открылось мне в молитвах, что Туяна первой станет языческой душой, что обретёт Бога в новой церкви. Поставим храм, освятим, и сразу бабу твою крестим. Следом уже – венчание ваше.

Егорка поднялся с табурета и, не зная, что сказать, глядел на иеромонаха.

– Понимаю, чем смущаешься, – продолжил Никодим. – По Раскосому она сохла. Но это дело прошлое. Она христианской душой сделается, а Алексий впредь к священству допущен не будет. Грешная смычка их мерзкими чарами держалась – потому и обречена. Ваш же союз благодатью скрепим – до скончания пути земного и во веки веков.

Иеромонах тоже поднялся и прошёлся по комнате.

– Теперь о том, как Раскосого наказать… Сейчас с тобою пойдём к старосте. Нужно от тебя подтверждение написать, что Алексий, состоя пресвитером, с язычницей прелюбодействует. Вижу, что не по нраву тебе такое, как и всем в остроге, но… Спаситель говорил фарисеям, что даже по их закону свидетельство двоих истинно, и сам двумя свидетельствами заручался – своим и Отца небесного. Вот и мне вторым свидетельством обзавестись нужно. Первое имеется уже, не переживай.

– Чьё? – спросил Егорка.

– Иволгина. И другие подтвердят. Только я хочу, чтоб ты свою руку к счастью приложил. Подтвердишь – крестим Туяну и тебя с ней обвенчаем. Доверься Господу и мне.

Егорка посмотрел на стоящее у стены ружьё, и Никодим вдруг засомневался: правильный ли он подход нашёл к казаку?

Тут Егорка ни с того ни с сего упал на колени и склонился перед иеромонахом.

– Прости грешного! – запричитал он. – Прости, ей-бог!

– Да чего ты? Поднимайся-ка давай!

Никодим помог казаку встать и осмотрел его лицо.

– Ты чего это каяться вздумал?

– Прости, грех за мной. Сидел сейчас с ружьём и всё представлял, как Раскосого застрелю. Шутейно представлял, а оказалось – нет, взаправду пристрелить хотел. Господь вовремя уберёг – тебя послал.

Никодим похлопал его по плечу.

– Ну ничего, помыслы греховные простятся. Главное, до дел греховных не дошло. Видимо, господь не гневается на тебя, раз так получилось. Давай собирайся! До Лаврентия пройдём.

Собрав нужные бумаги, закончив приготовления, Никодим притащился в управу и уже там дожидался прихода остальных. Голову не покидали мысли о погибших казаках. Очень похоже, что приказчик и десятник не врали про обстоятельства кончины. Казаки зарядили ружья, разошлись на пятнадцать шагов, пальнули друг в друга. И оба полегли… Такое могли разыграть против их воли. Взяли ружьё одного – пальнули в другого. И наоборот… Только кому и зачем это понадобилось? Инсценировка дуэли – ещё нелепее, чем сама дуэль. Зачем изображать чёрт-те что, если можно просто убить и спрятать тела?

Вспомнилось ещё кое-что. Данилка Кобелев видел, как двое русских мужиков бьются насмерть, а некие иноземцы, держась в сторонке, наблюдают и переговариваются. Один из иноземцев – Мужан. Возможно, тот самый. Сын тайши Эрэхэя… Никодим огладил бороду и невидящим взглядом обозрел комнату. Возникло чувство, будто он ухватился за две отдалённые части чего-то необъятного. И от ощущения этого необъятного всё стало совсем запутанно. Чем более осмысливаешь, тем больше неясность. Так глупец, жаждущий разглядеть солнце, пялится на светило и с каждым мигом видит всё хуже и хуже.

Вскоре появился Черепанов с Лаврентием. Затем Феликс привёл Иволгина, и почти следом вошли пресвитер и диакон Павел. Сообщили, что Герасим уже отбыл, и это отчего-то порадовало Никодима. Какой от полусумасшедшего монаха толк? Шаман Писон и то более уважительным свидетелем будет.

На этот раз он не испытывал ни злорадства, ни торжества. Все чувства пресеклись голым расчётом и собранностью. Руки сами брали потребные бумаги, взгляд скользил по строчкам, а рот произносил слова. В такие моменты иеромонах как никогда прочно ощущал единство со стоящей за спиною церковью – а значит, и с Богом. Один человек с Богом – уже большинство, причём подавляющее. И никакой крепости против этого не устоять.

– По распоряжению, данному мне Святейшим Правительствующим Синодом, а также по доверенной грамоте Его Преосвященства епископа Иркутского и Нерчинского Иннокентия имею право говорить о сидящем тут пресвитере Алексии. И не просто говорить, а вынести во всеуслышание моё судное мнение о нём. Мнение сложилось не на пустом месте, а по проведённому дознанию. И закреплено двумя людскими подтверждениями. Вменяются тебе, брат Алексий, проступки против должности, благочиния и благоповедения. Вверенные тебе люди живут в некрепком смирении и в великом своевольстве. Пономарь твой трижды уличён в утерянии денег из казённого ящика. Паства, которую ты окормлять обязан, часто остаётся без научения и не ведает страха Божьего. От того недосмотра душу попортил отрок Даниил Кобелев. И главное: сам ты живёшь, не как подобает духовному наставнику. И, будучи рукоположенным священником, вступил в блудное сношение с некрещёной братской девкой.

Иеромонах прервался, осмотрел Алексия. Тот сидел с непроницаемым лицом и избегал взгляда. Руки скрещены на груди, голова чуть опущена.

– Посему повелевается, – продолжал Никодим, – впредь в священное служение не вступать, не отправлять мирских треб, не литургисать, не служить ни часов, ни вечерен, ни утрен. И в ризы не облачаться. Так отселе и до указа Его Преосвященства. Кроме того, острожную часовню я сегодня же запечатываю и все церковные вещи изымаю.

Закончив, иеромонах ожидал услышать ропот. Однако вместо ропота комнату и всех находящихся в ней людей сковала тишина. Первым из оцепенения вышел Черепанов. Он положил кулаки на стол, точно взвешивал их на весах, и тихо спросил:

– Кто оговорил?

– Не оговорил, а раскрыл глаза на происходящее… – поправил его Никодим.

– Кто? – твёрже повторил Черепанов.

– Доброжелательные православные люди. Егор Бахарь и сидящий тут Яков Иволгин. Есть бумаги, ими подписанные.

Приказчик хмуро, но без злобы глянул на сборщика ясака. Казалось, он был удивлён таким поворотом.

– А что ты, отец Алексий, скажешь? – спросил Черепанов.

Пресвитер наконец приподнял голову. Скрещенные на груди руки расцепились, ладони легли на бёдра.

– Твоё решение ведь первоначальное, брат Никодим. Владыка будет судьбу мою решать.

– Так и есть, – согласился иеромонах. – Сана я тебя лишать не вправе. Налагаю временное запрещение служить. Как только храм построю, возвернусь в Иркутск и всё в архиерейский приказ передам.

– Что же мне всё это время делать?

– Не моя забота. Занимайся мирским. Кто я, чтоб тебе указывать?

– Нет. – Пресвитер задумчиво поводил головой. – Не пойдёт. Без часовни и служения мне тут делать нечего. И ждать я не намерен. Сам в Иркутск к епископу отправлюсь, на его волю.

– Отправляйся. Разве я запрещаю?

Никодим нутром ощутил на себе колючий взгляд Иволгина. Повернулся – так и есть: сборщик ясака глядел исподлобья. Мешки под глазами походили на направленные книзу наконечники стрел.

– Знаешь что!.. – выдавил Иволгин. – Ловок ты, Никодим, договорённости рушить.

– Что же мне делать? – хмыкнул иеромонах. – К столбу его привязать?

Иволгин поднялся со скамьи и тяжело прошагал к выходу. На пороге он обернулся и сказал:

– Бумага, подписанная мною, – вздор и лганьё. Отказываюсь от свидетельства! Обвели меня, каюсь!

Он вышел и хлопнул дверью.

Черепанов с похожей на оскал улыбкой огляделся.

– Тайные договорённости… – протянул он. – И чего это ты, Никодим, воду баламутишь?

– Я баламучу? Да у вас такая муть, что разглядеть ничего нельзя. Я приехал не инакомыслие карать, а нормальную жизнь и порядок создавать.

– Вот строй свою церковь и езжай далее!

– Свою?!

– Послушай… – Черепанов нетерпеливо поелозил кулаком по столу. – Иволгин отрекся от свидетельства. Хочешь, я с Егоркой поговорю, и он тоже от своих слов откажется? Сам тогда свидетельствовать будешь?

– И буду! А ты в моей честности сомневаешься? Я пред святым Евангелием присягу давал! – Тут Никодиму стало ясно, что приказчик получает некое удовольствие от буйства страстей. Спокойнее он продолжил: – То, что Яков и Егорка далее болтать станут, мне не важно. Расписки их я получил.

– Честно ли получил? – ухмыльнулся Черепанов.

Неожиданно поднялся Алексий.

– Ты, брат Никодим, об одном забыл. Нужно и к обвиняемому обратиться: сам-то он подтверждает проступки? Если подтверждает, то и свидетельства чужие ни к чему.

Никодим хмыкнул, пока не осознавая, к чему пресвитер клонит. Алексий выждал немного и с некой торжественностью, даже с достоинством, продолжил:

– Я свои проступки подтверждаю. Всё сказанное тобою – истина. И готов за неё держать ответ. Этого достаточно или подпись нужна?

– Покамест достаточно… – пробормотал иеромонах, не веря своим ушам. Раскосый сам подставляет голову? Он почувствовал себя нелепо со всеми этими разложенными бумажками и заготовленными речами.

– Тогда я пойду, – спокойно сказал Алексий. – Кое-что из церковных вещей у меня хранится. Вечером принесу в часовню для описи.

Он действительно направился к дверям и вышел.

Как только пресвитер скрылся, Никодим намеренно пресёк все мысли о нём, потому как они вызывали неразбериху в голове. Нужно действовать как задумал. Раскосого отодвинул, далее – запечатать часовню и как можно быстрее строить церковь. Самому становиться духовным пастырем Тунки.

* * *

Под церковные вещи приказчик выделил огромный кованый железом сундук. В него упрятали медное кадило, ризы из китайского шёлка, три лампады, укропник, белый столовый плат, пасхальный фонарь без древка, писанное благословенной краской распятие, охапку свечей и книги – Апостол, Требник, Николино житие, Триодь Постная, Шестоднев. На сундук повесили замок и утащили на хранение в казёнку при казачьей управе. Туда же поместили ящик с казной, вынесенные из часовни иконы и крест, снятый Феликсом с крыши. Колокол, по настоянию Черепанова, остался на звоннице, он мог бы пригодиться в случае пожара или нападения.

Алексий в сборе вещей не участвовал – передал всё через Мисюру. Сам он явился позже, когда вход в часовню уже заколачивали.

– Попрощаться с часовней решил? – спросил его Никодим. – Ну, попрощайся… Утром сходим в казёнку. Расписку тебе напишу о божьем милосердии[18], что принял.

Над острогом густели сумерки. Простиралось пасмурное небо – серое, как душонка теплохладного. Иеромонах и пресвитер стояли плечом к плечу и смотрели на часовню. Кровля, лишившаяся креста, выглядела непривычно и противоестественно. Квадратный собранный «в лапу» сруб казался бесполезным придатком, выпирающим из крепостной стены. Феликс и Мисюра забивали ржавые скобы, скрепляя меж собой дверь и косяк.

– Что с нею дальше будет? – спросил Алексий.

– Отдадим приказчику под хозяйственные нужды. Он, помнится, склады пороха и свинца хотел подальше друг от друга разнести.

– А икона?

– Которая из них?

– Ты ж понимаешь – Николы Чудотворца образ. В Вознесенский монастырь её отвезёшь?

– Пока не знаю, – честно ответил Никодим. – Разумнее тут оставить, для новой церкви. И всё прочее тоже.

Феликс и Мисюра закончили с дверью. Подёргали для успокоения ручку и понесли инструменты в кузницу.

– Почему хлопцев в часовне не отпели? – спросил пресвитер.

– Около могил отпоём, – не поворачиваясь, ответил Никодим. – А когда ты, брат Алексий, к архиерею отправишься?

– Никогда. Тут останусь.

Иеромонах удивлённо взглянул на него.

– Как – тут? Ведь собирался. Архиерейский приказ тебя из сана не извергнет, если покаешься и сношения с девкой оборвешь. Снизойдут до мягкого прещения.

Тут Никодиму стало очевидно: пресвитер не покается и не прекратит. Кажется, Раскосый вообще раздумал сражаться.

– Мне уже сан ни к чему, – подтвердил его мысли Алексий. – Я и раньше-то священником в должной мере не был. Всегда был неведомо кем. Боялся себе признаться, обманывал сам себя. Спасибо, брат Никодим, что глаза мне открыл.

– Чего тогда боролся?

Пресвитер посмотрел так, что Никодиму стало не по себе. Во взгляде Алексия явственно читались усталость и вместе с тем снисходительность, терпимость. Так, должно быть, высшие существа взирают на людей, которые по своему неразумению причиняют им вред.

– Ты человек учёный и опытный, в божественном писании силу знающий, – проговорил Алексий. – И вместе с тем – глупец. Думаешь, я боролся с тобою? Мне до тебя вообще интереса не было бы, если б ты своим появлением дело не усложнил.

– Какое дело?

– Ты своё дело сделал, а в чужое не лезь. Запечатал часовню и радуйся.

Сказавши это, Алексий направился к Мисюре, который дожидался его около кузницы. Он прошёл мимо диакона Феликса, вроде бы и не заметив его.

Никодим смотрел вслед пресвитеру и тщетно пытался собраться мыслями. В душу закрадывалось пока ещё зыбкое и неприятное ощущение – какое-то подобие уязвлённой гордости. Иеромонаху, вопреки всей очевидности, казалось: это не он растоптал пресвитера, а тот его.