– Не надоело тебе странствовать, отец Никодим? – спросил Черепанов. Приказчик играючи стругал ножом какой-то черенок. С десяток завитков стружки лежали перед ним на столе. – Тяжело, наверное, без прихода собственного?

– Христос странствовал, апостолы странствовали, и ратнику духовному не помешает, – ответил Никодим. – А вот где Алексия носит, мне интересно?

В казачьей управе уже собрались все, кроме тункинского пресвитера. Но собрались, как показалось Никодиму, словно для забавы, всем своим легкомысленным видом подчёркивая пустячность встречи. Приказчик баловался ножичком. Староста Леонтий натирал шею каким-то лечебным средством и всё время постанывал. Сборщик ясака Иволгин так вообще припёрся с похожим на медвежонка щенком, которого то и дело пытался угомонить волевыми жестами. Около печки на лиственничном чурбаке устроился монах Герасим, совсем не торопящийся отбывать в свою пещерку. Он, очевидно, рассчитывал подсушить волглые лохмотья на теле, и от него на всё помещение разило кислятиной. Диакон Феликс дремал с открытыми глазами – имелась у него такая способность.

Раскосый не приходил, задерживался. «Вероятно, учуял грядущую расправу и оттягивает момент, – подумал Никодим. – Ну ничего, подождите. Явится – всех вас расшевелю, не заскучаете».

– А я вот до места старой Мангазеи однажды странствовал, – похвастался Черепанов. – С самим атаманом Ошпаровым! Правой рукой его являлся.

Он с торжественным благодушием обозрел присутствующих. Однако никто интереса к сказанному не проявил.

– Разве не слыхали про Ошпарова? – поразился Черепанов. – Что это вы, братцы? Странные, однако, люди!.. А там, где Мангазея по полгода солнце не садится, затем полгода не показывается. Пока я там был – вечный день стоял. – Он повернулся к сборщику ясака: – Тебя, Иволгин, как далеко судьба заводила?

Иволгин потрепал щенка за ухо, показал ему поднятый палец.

– Готов поспорить, что дальше всех на западе оказывался, – сказал он.

– В Америке, что ли? – усмехнулся Лаврентий.

– На западе, говорю… А бывал я в прусской крепости Инстербурге.

Все с уважением посмотрели на Иволгина. Даже Никодиму стало любопытно: что нынешний сборщик ясака делал в Пруссии?

– В темницах этого замка сидели четверо русских, – продолжил Иволгин. – Один из них – мой брат Анисий. Однажды в замке на ночь остановился царь Пётр. Его слуга проходил через двор мимо подвального окна и различил русскую речь. Поговорил с узниками и обещал вызволить. Царь даже слушать об этом не пожелал, его тогда одна пушечная стрельба занимала. А вот на родине Пётр Алексеич соблаговолил и денег дал русские души выкупить. Тогда я и отправился в Инстербург. Только брата в живых не застал.

Он замолчал, снова показал щенку палец. Щенок склонил голову вправо, не зная, что ему с этим пальцем делать.

– А брат как там очутился? – спросил Черепанов.

– Разбойничал на море.

В прихожей раздалась возня, и в комнату вошёл пресвитер Алексий. Следом за ним появился диакон Павел с Троицкой станицы. Они поздоровались и уселись за стол напротив Никодима.

– Ну что ж… – протянул Черепанов и ладонью смахнул со стола стружку. – Давай, отец Никодим, рассказывай, для чего нас созвал.

Иеромонах выдержал паузу, взглянул на Феликса – точно ли не дремлет? – и заговорил:

– Ознакомился я с нравами тутошними. Что сказать? Дикие нравы, дикие. Столп веры шатко установлен. А у меня полная мочь от Синода – подобное исправлять. И грамота имеется, которая многое дозволяет.

Никодим многозначительно посмотрел на пресвитера, но не увидел у того на лице и тени тревоги.

– В чём шаткость? – хмуро спросил Черепанов. – В язычниках? Так у нас ещё ничего. Ты в Якутске, скажем, побывай. Там демоны меж домов снуют.

– Язычники тут не главное. Шаткость в чём? Вот прошлый раз мы собирались на твои именины. Я объявил, что церковь-де строить надо. А брат Алексий супротив попёр. Его видите ли часовенка ветхая устраивает. А литургия как же? Сколько душ без неё дьявол пожрёт!

Полусумасшедший монах Герасим у печки заухал. Должно быть, в знак согласия.

– В чём шаткость, спрашиваешь, – продолжил Никодим, взглянув на Черепанова. – Знаешь ли, что по деревням и заимкам у вас молитвы через шапки передают?

– Как это? – удивился Черепанов.

– Когда добирался сюда, в Тибельтинском карауле случилось: подходят ко мне две бабы – прослышали, что священник едет. Протягивают мне, значит, шапки заячьи. Я первоначально думал, что подарки, отказываться стал. Выяснилось: не подарки. Одна баба объясняет: церковь у них далеко, священников только проездом и видят, поэтому просит меня на шапку помолиться, чтоб затем эту шапку мужу отнести. Спрашиваю: чего ты, дура, таким сумасбродством добиться хочешь? Отвечает: мужа от пьянства избавить. А вторая баба – представляете? – просит на шапку заупокойное богослужение совершить, чтобы шапку потом брату на могилу покласть. И подобное суеверие тут на каждом шагу! И не братские ведь бабы – русские, православные!

Присутствующие малость помрачнели. Один только диакон Феликс выглядел безмятежно. Черепанов снова схватился за ножичек, повертел его пальцами, вгляделся в лезвие, видимо, ловя собственное отражение.

– Так с церковью при остроге вроде бы решили, – сказал он. – Отец Алексий хоть и возражал, но палки-то в колёса пихать не станет, смирится с приказом. Правда, Алексий?

Пресвитер подтвердил сказанное молчанием и кратковременным выражением смирения на лице.

«Вот и подходящий момент взойти на следующую ступень», – подумал Никодим. Объяснить всем, почему Алексий не годится в настоятели при новом храме. Алексий вообще священнодействовать не вправе.

Никодим вынул из требной сумки бумаги и неспешно разложил пред собой. Ближе поместил свидетельства о рукоположении Алексия и о его пожертвовании в архиерейскую казну. Следом – выписку из инструкции для духовной инквизиции, где предписывалось наблюдение за епархиальным священством – какую жизнь ведут, поступают ли по Духовному Регламенту и «не на мзде ли архиереи рукополагают». Напоследок оставил грамоты от Синода, дозволяющие ему действовать самостоятельно.

– Пока ты готовишься, брат Никодим, пускай Павел выскажется, – вдруг предложил Алексий. – Он мне сейчас интересное про духовника моего бывшего поведал.

Надо было прервать это, но все уже с любопытством смотрели на диакона Павла. Тот неуверенно взглянул на иеромонаха, затем на лежащие бумаги и заговорил:

– Я кратко. Все вы знаете про почившего владыку нашего Иннокентия. Светлый был человек, душа многострадальная. Немалое для епархии и веры православной сделал. Упокоили владыку в церкви Вознесенского монастыря. Для этого склеп кирпичный расширили – прямо под алтарём.

Никодим слушал с нетерпением, он уже взял грамоту – как раз о рукоположении, совершённом архиереем Иннокентием.

– Прошлым летом, – продолжал Павел, – в церковном склепе упокоили иеромонаха Пахомия, а заодно решили и пол алтарный починить. Я с двумя помощниками поднял доски – как раз над захоронением владыки. Ради любопытства, прости господи, проникли в склеп, чуть открыли крышку гроба… И обнаружили нетленные мощи владыки. Сколько времени со дня его блаженной кончины миновало! А плоть целёхонькая, не тронутая ни червём, ни гнильцой. Взволновались мы сильно после такого открытия и всё как было вернули. Только на следующий день я нынешнему архиерею об этом поведал. А он поразмыслил и велел забыть на время. Сказал, что день подходящей настанет, тогда и объявит всем. Скаску с моего рассказа написал и подписью заручился.

Никодим медленно отложил грамоту о рукоположении, которую держал в руках. Он ошарашенно глядел на диакона Павла, затем перевёл взгляд на Феликса.

– Пойдём, Феликс! Нам пора.

В затопившей комнату тишине он поднялся и начал спешно убирать бумаги в требную сумку. Бумаги, словно бы назло ему, отказывались умещаться ровно, пришлось с силой запихать их как придётся.

– Пора нам. Благодарю, что пришли.

Провожаемый недоумёнными взглядами Никодим направился к выходу. Диакон Феликс кинулся вслед за ним.

– Постой, как это пора? – опомнился Черепанов. – А важное, отец Никодим? Ты для чего нас собрал?

Никодим обернулся в дверном проёме.

– Важное-то?.. Собрал, чтоб сказать… Нужен выборный человек, который строительством церкви займётся и денежным сбором. – Иеромонах осмотрел всех, миновав взглядом только Алексия. – Обычно тот, кто прошение архиерею отправляет, тот выборный и есть. Потому… Потому я благословенную грамоту на имя Лаврентия испрошу. Если у кого-то сомнений по поводу старосты вашего нет, пусть Лаврентий выборным станет.

Не дожидаясь ответа, Никодим вышел из казачьей управы и сам не заметил, как оказался в своей избе. Диакон Феликс прицепился хвостом, с изумлением заглядывал ему в лицо.

– Как же так? Мы же собирались пресвитера низверчь.

Никодим не ответил. Подойдя к своему топчану, он скинул войлочную кошму, заменяющую перину. Заглянул под лежащий в изголовье тулуп, поднял его и перетряхнул. Затем опустился на колени и вгляделся во мрак под топчаном.

– Что делаешь? – дивился Феликс. – Потерял что-то?

Никодим молча подошёл к постели диакона и там тоже всё перевернул.

– Ухо я ищу, ухо! – выдохнул он и опустился на скамью. – Ухо дружка нашего, Мисюры! Знаешь об этом? Ему ухо отрезали, а он до сих пор им слышит. Подсунет кому-нибудь, прознает нужное, а после Раскосому обо всё доложит. Пресвитеру нашему Алексию.

Никодим оглядел диакона и невольно улыбнулся. Пожалуй, он ещё никогда не видел Феликса в таком замешательстве.

– Да шучу я! Брехня это местная. Брехня. Но ведь откуда-то Алексий наши планы вызнал. Какая сорока-потрескушка ему напела? Ты донести не мог, это ясно. Вот я и подумал сгоряча: неужели ухо Мисюрино? Алексий будто знал, чем я его придавить хочу. Загодя обо всём знал, подлец! Потому и привёл этого Павла со своим рассказом. Ответ, мол, мне такой!

– Да какая нам беда с того рассказа?

– Подумай башкой. Мы пресвитера хотели священства лишить за его якобы подкупное рукоположение. Но ведь в этом случае тень и на рукополагающего падёт. Вспомни: «к посрамлению поставившего их…». Значит, и епископ должен быть посрамлен. А тут выясняется, что мощи владыки нетленны. Да почившего Иннокентия вот-вот святым объявят! Как тогда состряпанное нами выглядеть будет? Усомнились в поступках святого! Оклеветали покойного! Пресвитер к тому же у Иннокентия в любимчиках ходил.

Диакон Феликс поморщился. Видимо, ему не понравились слова «состряпанное нами», на которых иеромонах сделал небольшой упор.

– Может, всё совпадение? – спросил он.

– Совпадения случаются либо по промыслу божию, либо по проискам сатаны. В прочие я не верю. – Никодим указал диакону на печку. – Осмотри-ка посудины. Может, там оно лежит? Впрочем, ладно… Ухо – это, конечно, вздор.

Он замолчал, силясь угомонить бушующие чувства. Слишком много стал злиться в последнее время. Будто бы язва в потрохах не просто затихла, а перебралась в душу и уже там не даёт покоя. Откуда столько злости? Не от того ли, что в поисках он подкрадывается к какому-то большому злу? То малое зло, что внутри, оживляется и колеблется при близости своего вселенского источника. Как зверь, учуявший некогда потерянную стаю.

Дабы успокоиться, Никодим стал перебирать в памяти последние события. И сразу понял, что все они – сплошная череда неудач. Пресвитера Алексея низверчь не удалось. Шаман Писон не разговорился. От сведений, переданных Ефимом Кобелевым, толку никакого. Приказчик Черепанов по-прежнему опасен, и управы на него нет.

Ещё он понял, что настоящий острог – не стены с башнями. Острог – это тункинские люди, плотно скреплённые меж собой, вопреки всей своей разности. Казаки и братские, ясачные и сборщик ясака, православный священник и шаман со своею рабыней, – вместо того чтоб друга друг пиками тыкать, они сцепились в единую колючку, к которой не подступиться. «Ничего, и в этой крепости брешь отыщется!» – упрямо подумал Никодим.

Вечером в дверь постучали. Явившейся Иволгин выглядел бледно и сумрачно – казалось, что непогоду за собой притащил.

– Давай-ка пройдёмся, – предложил он Никодиму.

– Куда зовёшь на ночь глядя? – Никодим указал на стол. – Проходи лучше, присаживайся.

– В кабак иду и тебя с собою зову.

– Монаха – в кабак?

Сборщик ясака недобро зыркнул на диакона и пояснил:

– Зову не монаха, а провинциал-инквизитора, судьба которого на волоске болтается.

Народу в кабаке находилось немного: за одним столом – два казака, недавно сопроводившие до Турана казённый обоз и, судя по всему, получившие за это плату; за другим – братские охотники Тохум и Зорголка, имеющие в округе славу забияк. Какой-то лохматый парень в заметном подпитии стоял на одной ноге – по всей видимости, на спор.

Мужика, который нынче распоряжался в кабаке, звали Василием. Высокий, брюхастый, с рыжей, как у Иуды, бородой, он одним своим видом поддерживал в заведении порядок. Поднеся Иволгину пиво, а иеромонаху простоквашу, Василий отступил на своё место возле двери на кухню и оттуда недобро поглядывал на Тохума с Зорголкой.

– Рассказывай, что ты там про мою судьбу знаешь, – спросил Никодим у сборщика ясака.

Иволгин выпил пива и поместил ладони на стол. Длинные пальцы через один были унизаны серебряными кольцами.

– Известно мне, что иркутская провинция – твоё последнее достойное пристанище, братец инквизитор, – ответил он. – А откуда известно – не спрашивай.

– Любопытно. И что же дальше со мной станет?

– Да ты и сам всё знаешь. Выполнишь волю пославших тебя – вернёшь себе уважение. И на тёплое место воротишься. А не справишься… – Иволгин постучал пальцами по столу. – Полагаю, что в Якутск поедешь. Или на Камчатку – коряков обращать.

Иеромонах усмехнулся. Камчатка – это что! Главное, насильно не принять Великую схимну и не оказаться заточённым в какой-нибудь пещерке, как Пигасий. А можно и угодить в стылую яму на Соловках. Смотря как Синод и протоинквизитора разочаруешь.

– И про волю пославших меня знаешь? – спросил он Иволгина.

Тот поводил головою.

– Вот это не ведомо. Но, ежели просветишь, могу тебе подсобить.

– С какой это радости?

– Понял я, что желаешь от отца Алексия избавиться. Не отпирайся даже. А мне Алексий тут нужен – до зарезу.

– На кой?

Иволгин отпил пива и без интереса посмотрел на пьющих братских. Тохум и Зорголка одновременно исповедовались друг дружке на своём. Парень продолжал стоять с подогнутой ногой – в той же позитуре, что императорский шут Педрилло во время игры на скрипке. Один из сидящих за столом казаков кинул в его сторону монетку, и парень утомлённо бухнулся на колени.

– Отец Алексий мне шибко в деле помогает, – сказал Иволгин. – Когда приходит пора ясак принимать, без хорошего толмача никуда. Часто и не один толмач требуется – каждое племя ведь по-своему балакает. Ещё писарь нужен. И человек уважаемый, который на недовольных цыкнет. Алексию же все языки местные понятны. И братские, и сойоты, и тынгузы, даже мунгальцы, – все его тут знают. И многие считают своим.

Никодим почувствовал, что крепость из людей, о которой он недавно размышлял, сделалась ещё прочнее. Обнаружить в ней брешь будет сложно. Но зачем-то ведь Иволгин его сюда вызвал.

– Вот и возьми Алексия себе на жалованье, – полусерьёзно-полушутя предложил он. – Я против не буду.

– Взял бы… только чувствую, что ты его в бараний рог свернёшь. Исчезнет Алексий с твоей помощью, это ж яснее ясного.

– Откуда такая уверенность? Пока он тут, как клин в топорище, сидит – не вышибешь.

– Ты вышибешь, я знаю. Потому, как отступать тебе некуда.

«Проницательный, подлец!» – подумал Никодим и хлебанул простокваши. Рассказать Иволгину о своём деле? Всё существо предостерегло от такого. Довериться Иволгину – всё равно что довериться Черепанову. И вообще, прежде нужно дождаться возвращения подручных. Во-первых, казаки могли многое выведать, тогда и помощь чужая не потребуется. А во-вторых, они хоть какая-то защита от приказчика.

– Ты мне без надобности, – довольно грубо сказал он Иволгину, желая посмотреть, как тот на это отреагирует. Обидится – значит, не так ему всё и нужно. – Я в любой момент Андрея Даниловича попрошу.

– Приказчик Раскосого в обиду не даст, не рассчитывай, – прервал его Иволгин, нисколько не дрогнув и не обидевшись. – У него от пресвитера своя польза.

– Какая?

– Помимо ясака тынгузы и сойоты для торга и обмена приезжают. Соболей и оленину в остроге на порох и выпивку меняют. В улусе – на муку и курлыч. Раскосый в этом деле – главный посредник.

– Что ещё за курлыч?

– Так тынгузы гречку называют. Ну и у нас повелось.

«Обасурманились тут в самом деле!» – подумал Никодим. Поразмыслив, он спросил:

– А почему гречку и муку – в улусе?

– Сложилось так. Поначалу братские тут сами хлебопашество переняли. Затем бросили это дело: сообразили, что у них скверно получается, да и у русских загодя выменять можно. Ловко устроились, в общем. Спрашивать, какой Черепанову с того приварок, я, надеюсь, не станешь.

– Все вы тут чересчур ловко устроились!

– А как иначе? Но ведь и тебе помощь предлагаю. Устроишься, как и все.

– Ты устроиться поможешь? – рассмеялся Никодим. – Напомни-ка мне, сборщик ясака ведь от вице-губернатора должность получает?

– Ну от него и что?

– Тебя опальный Жолобов назначил или нынешний вице-губернатор? С нынешним я хорошо знаком, а Жолобов… слышал я, кого и как он назначал. Таким назначениям цена – тьфу да растереть. Так кто кому помогать может – ты мне или я тебе?

Иволгин и в этот раз не сробел.

– Меня и прошлый, и нынешний вице-губернатор назначали. И все, кто далее будут, назначат. Потому как для империи ясак важнее церквей и часовен. Он важнее всего. И такого сборщика, как я, не тронет ни одна власть.

– А твоё умение от Раскосого проистекает…

– Проистекает оно от головы и ума. А ум мой отмечает всё, что делу полезно. Раскосый – лишь одна спица в колесе.

Тохум и Зорголка что-то разбедокурились – выли какую-то песню, наперебой стучали кулаками по столу. Рыжебородый Василий даже прикрикнул на них. Никодим повернулся, взглянул на братских. И внезапно ему открылось, какие брёвна в этом остроге хлипкие. Расшатаешь одно-два – вот тебе и брешь.

– Хочешь, чтобы я пресвитера придавил, но он при слободе остался? – спросил он Иволгина. – Пусть будет так. Но взамен и тебя кое о чём попрошу.

– Проси. – Иволгин улыбнулся. Никодим впервые видел улыбку на этом кощеевом лице.

– Свидетельством твоим, Яков, заручиться надо.