Диакон Феликс, этот волк в овечьей шкуре, приехал утром, когда его совсем не ждали. Оказывается, прошлым вечером он добрался до стоянки братских около Зун-Мурин. Там передохнул, сменил лошадь, поднялся затемно и успел преодолеть почти пятнадцать вёрст.

На крыльях своего усердия диакон доставил целый ворох бумаг. Никодим бегло осмотрел грамотки и понял, что Феликс их не переписывал – просто забрал те, которые счёл полезными. Лишь несколько листов были писаны его рукою.

Более часа они сидели за столом. Диакон повествовал, не забывая отправлять в рот куски вчерашней кулебяки и запивать её киселём. В Вознесенской обители его хоть и знали, но встретили не очень приветливо. Чтоб получить нужные сведения, пришлось застращать благочинного Сильвестра, а заодно и иеродиакона Серафима, секретаря архиерейского приказа.

Феликс выведал, что Алексий был рукоположен архиереем Иннокентием Кульчицким. Хиротония происходила там же в церкви Тихвинской иконы Божией Матери. Имеются и причитающиеся письменные свидетельства – те самые бумаги, что Феликс не изъял, а переписал.

Из провинностей Алексия обнаружились сущие мелочи. Будучи диаконом, он испил тарасуна и играл в кости с казачьим сыном Филаткой. Однажды выронил в Ангару связку ключей, которую доставлял на лодке из Иркутска. За это его на месяц отправили в Голоустную деревню чистить коровники. Самым великим проступком Алексия (как значилось в документе: «против должности и благоповедения, не соединенным с явным вредом и соблазном») было то, что он скрывал поступающие жалобы на некого Арсения Бубнова. Этот Бубнов многими обличался в прелюбодействе и прижитии младенца от вдовы Варвары. Пресвитеру полагалось добиться от грешника покаяния и штрафа в пять рублей, но Алексий попустился (он признался, что поступил так из-за сочувствия: виновный был сиротою). Наказание за это ограничилось пасторским вразумлением и епитимьей до двух недель, без занесения в формулярные списки. Ещё кое-что случилось с Алексием, когда он уже священствовал в Тунке. Согласно поступившей кляузе он «допускал при божьих службах чтение хвалебных стихов, писанных прихожанами», тогда как Синод строго запрещал подобные вольности. Нарушение простилось оттого, что этими прихожанами были свежекрещёные братские – их требовалось всячески поощрять, а не наказывать.

Поведали Феликсу и о теплейшем отношении архиерея Иннокентия к пресвитеру. Владыка являлся Алексию духовным отцом и считал его «весьма особенным созданием» – не единожды прилюдно говорил об этом. Однако, когда его духовное чадо прочили на игуменство (едва он только примет монашество), Иннокентий, ко всеобщему удивлению, высказался против и благословения не дал. Вероятно, «особенному созданию» он предполагал какой-то особенный путь.

Обдумав услышанное, Никодим пришёл к выводу: всего этого недостаточно, чтобы низверчь пресвитера. Он отправил диакона отсыпаться, а сам принялся изучать бумаги. Там в основном содержались сухие отчёты: количество требоисполнений, денежные сборы, сколько язычников крестилось… В некоторых грамотках стояла лишь подпись Алексия, сами же они никакого интереса не представляли. Особо внимательно Никодим присмотрелся к свидетельствам о хиротонии. Он понадеялся, что Алексия рукоположили без назначения к определённой церкви, – такое частенько случалось. Это могло стать поводом для полагания хиротонии недействительной. Но место служения новопоставленного священника было определено – некая незнакомая Никодиму сельская церковь.

Иеромонах изучил чинопоследование хиротонии. Всё совершено на литургию Иоанна Златоуста… Перебирая бумаги, Никодим живо представлял, как это происходило: звучит Херувимская песнь… епископ полагает воздух на голову посвящаемого… ставленника принимают в алтаре, обводят вокруг престола… целование углов… рукополагаемый преклоняет оба колена… епископ Иннокентий полагает край омофора ему на голову, читает тайносовершительную молитву… храм трижды «Господи, помилуй» поёт… епископ возлагает ладонь на голову Алексию, читает тайные молитвы… после вручает служебник, священнические одежды, епитрахиль, пояс, фелонь… Алексий лобызает полученное и руку епископа тоже… затем лобызает в рамена сослужителей… Никодим знал порядок таинства. И в рукоположении Алексия не находил каких-либо нарушений.

Потом он заново осмотрел список сборов в архиерейскую казну. И обомлел. Там значилось, что Алексий внёс двенадцатирублёвое пожертвование. И дата… Никодим сверился с другими бумагами – действительно: пресвитер сделал пожертвование в день, когда его водили вокруг престола.

На радостях иеромонах растолкал спящего Феликса и показал бумаги.

– Видишь, чем мы его придавим? Сие можно принять за оплату рукоположения, даже если это и не так. Припомни 29-е апостольское правило: «ежили диакон, пресвитер или епископ своё достоинство деньгами получит, да будет извержен…». Хотя бы временно, до разбирательства, но я его от священства отведу.

Феликс принял сидячее положение и протёр глаза.

– Зачем нам вообще давить его, не понимаю, – признался он с озадаченным видом. – Разве по его душу прибыли?

Иеромонах приударил его бумагами по лбу.

– Прибыли мы не за этим. Но и для нашего дела полезно Алексия придавить. В Тунке, Феликс, особо крепкое братство сложилось. Всё здесь чересчур ладно. Местные друг за дружку стоят, хоть и грызутся. Чужим ни за что не помогут. Не выведаем мы здесь ничего, пока тутошний порядок не поменяем. Во главе этого порядка кто стоит? Приказчик Черепанов и Рас… и пресвитер Алексий. Один – мирская власть, второй – духовная. Вот я Алексия от священства отстраню – сразу увидишь, как всё переменится. Церковь летом построим – так и сами духовной властью сделаемся. Смекнул теперь? Тут напрямую никак. Потому и отправили нас с тобою, а не олухов каких.

«К тому же я просто-напросто хочу его придавить, – мысленно продолжил Никодим. – Хочу, и всё тут! Дьявол велел Раскосому кланяться, а я – придавлю».

– Хлопцы наши ещё не вернулись? – спросил Феликс.

– Пока не слышно про них. Долго пропадают – авось и выведают много. – Никодим внимательно обозрел диакона и спросил: – Смотрю я, взгляд у тебя виноватый какой-то. Признавайся, в чём согрешил? Меня ведь не обманешь.

Феликс провёл ладонью по второму подбородку, где топорщилась щетина. Взглянул себе на пальцы, будто там могло что-нибудь остаться.

– Ты велел несушек привезти. А я сплоховал.

– Отчего так? Забыл?

– Вёз с собою трёх штук. Вечером, когда подле Зун-Мурин ночевал… Проснулся, в общем, а в клети – дыра. Братские сказали, будто сбежали куры. Но по лицам гляжу – брешут. Понятно, что сожрали.

Никодим отмахнулся. Бог с ними, с несушками. Пока нутро себя спокойно ведёт. Может, яйца и не понадобятся.

– Скажи-ка, Феликс… – произнёс он задумчиво. – Знакомо тебе имя такое – Мужан? Не помню, где я его раньше слышал.

– Как не помнишь? Ведь этим именем сына тайши Эрэхэя зовут.

Никодим хотел было хлопнуть себя по макушке – так делал когда-то, но давно отохотился от скверной привычки. Действительно, как он мог забыть? Когда вице-губернатор Жолобов принудил мунгальцев идти в Тункинскую долину, он захватил тайшиного сына аманатом – в подкрепление договорённости, что перебежчики выплатят оставшуюся мзду и к сроку уберутся в Халху. Сына тайши величали Мужаном. Его отправили в якутскую глухомань вместе с экспедиционным отрядом Бурцева, отыскивающим руду. А затем пришло известие: Мужан «сбежал и помер». «Так сбежал или помер? – возмутился тогда Никодим. – Отыскали, что ли, его тело?». Ему объяснили, что в якутских землях слова «сбежал» и «помер» так же неизбежно следуют друг за другом, как «отче» и «наш». В бескрайней тайге никто в одиночку не выживает, тем паче – юноша-степняк. Мужана даже не держали в цепях и не караулили, полагая, что не отважится уйти на верную смерть. А он ушёл.

«Выходит, смерть не такой уж неминуемой была, раз его после этого в Тунке видели, – подумал Никодим. – Значит, кто-то помог ему выбраться». Он попробовал всё разложить по местам. Мунгальцы обещанного не выполнили – Жолобову всё серебро не отдали. Но и вице-губернатор клялся вернуть им мальчишку – не вернул. Если предположить, что Мужан сам добрался до стойбища – тут бы мунгальцам благополучно уйти на родину, без выплат Жолобову. Но они в Халхе не появлялись. В долине их давно не видели. Зато видели самого Мужана, да ещё в странной компании с другим иноземцем и двумя дерущимися русскими… Что бы всё это значило? Эх, жаль, что Данилка Кобелев в петлю полез. Сейчас бы он самым важным рассказчиком сделался.

Никодим жестом велел диакону спать, а сам вышел на крыльцо, в надежде, что дневной свет прояснит думы. В округе стояла тишина, лишь где-то далеко ржали лошади. Караваном шли круглые облачка. Пилой вонзался в синеву неба Тункинский хребет. Топорщились ёлки. Топорщились брёвна острога.

Иеромонах спустился с крыльца и присел на завалинку. Что, если мунгальцы прослышали о бегстве Мужана? Потому и затаились – ждут его возвращения. А у Мужана не получается их отыскать. Нет, совсем бредово… Мальчишка прошёл через бескрайнюю тайгу, а тут в долине не может найти стойбище с родными?

Затем вспомнилось ещё одно обстоятельство. Приглядывать за людишками Эрэхэя было велено казачьему отряду во главе с Емельяном Сукиным. Мунгальцы прячутся – понятно. Но куда подевались надсмотрщики? Может быть, разбежались, когда прослышали об аресте вице-губернатора? Нет. Как-то всё слишком просто. Когда на кону серебро, ничего просто не бывает.

Никодим решил на время оставить мысли о мунгальцах и действовать по порядку. Первоочередное – это Раскосый. Наказать его – и всё, глядишь, заиграет новыми красками. Пришло время поворошить этот мирок, внести немного розни. «Разделяй и влавствуй, – писал Махиавели, – властвуй и разделяй…»

После обеда он передал приказчику Черепанову, что завтра намерен собрать всех в казачьей управе по важному делу. Присутствовать должен староста, пресвитер Алексий и любые церковные люди, которые ещё не разъехались после празднества Пасхи.

* * *

«Мёртвой синице свободней летится» – такие слова звучали в бабкиной колыбельной. Сколько раз в детстве он видел эту синицу во сне – огромную, с растопыренными крыльями – точно ребёнком намалёванными, с выпученными, как у саранчи, глазами. Не синица это была, а неведомое существо, потерявшее всё реальное, за исключением названия. Синица – что-то мифическое, вроде краснопеснивой птицы Сирин или Алконоста.

Ночью Никодим опять увидел обитательницу своих детских кошмаров. Проснувшись, он долго не мог уснуть. Сквозь полудрёму являлись ухмыляющиеся мунгальцы и Ефим Кобелев с верёвкой от колокола в руке. Закралась бредовая мысль, что верёвку эту Ефим снял с шеи удавившегося сына и теперь использует для звона. После мельтешили неясные тени, стонали мёртвые животные в овраге. В какой-то миг иеромонаху показалось, что он вот-вот охватит умом происходящие в Тункинской долине события, но вдруг щёлкнули угли в печке, и наваждение пропало.

Поднялся он невыспавшимся и злым. Только молитва немного сгладила его колючесть. Затем вспомнил, что сегодня прижмёт Раскосого, и на душе потеплело.

До собрания у приказчика оставалось много времени, и Никодим решил сходить в улус – посмотреть наконец, как живут братские. Он спустился с холма и зашагал к юртам. Слева, на заболоченной пойме, как неживые, стояли кони. Чуть в стороне паслись коровы с телятами. Поднимающаяся от земли хмарь скрадывала обзор и полностью укутывала горы. Всё вокруг казалось каким-то вялым, существующим вполсилы.

Едва не достигнув первых юрт, иеромонах присел отдохнуть на лежащее в траве бревно. Жилища братских стояли без какого-либо порядка, словно попадали с неба. Восьмиугольные кущи, собранные из уложенных друг на друга жердей толщиной в кулак, с затыкающим дыры мхом, обсыпанные у основания навозом и землёй. На кровлях, прикрытых лиственничной корой и дёрном, пробивалась травка, а из отверстий лениво курился дым. Вокруг жилищ громоздились хижины, навесы для скота и прочие развалины.

Людей почти не наблюдалось, только двое мальчишек мастерили что-то из верёвок и прутьев, да женщина закладывала шкуру в зубастую кожемялку. Никодим поднялся и пошёл по улусу. Только сейчас он сообразил, что жилища стоят вовсе не беспорядочно, а в таком строю, в котором одна юрта не перекрывает другой вид на долину. Все двери располагались с южной стороны, и перед каждой из земли торчал резной столб. Сперва Никодим принял столбы за идолов, но после заметил рядом с некоторыми лошадей и понял, что это всего лишь коновязи.

В душу вкрадывалось ощущение спокойствия и благополучия. Иеромонах отогнал это чувство, памятуя евангельское предупреждение, что внезапная пагуба настигает тогда, когда говорят: «мир и безопасность». Не успел он подумать об этом, как со всех сторон стали появляться братские. Они выходили из юрт, из-за построек, из-под навесов, просто выступали из хмари, как призраки. Мужчины, женщины, дети, старики – все смотрели на посетившего их мир гостя. Во взглядах не читалось ни угрозы, ни призрения, ни зависти, ни покорности – только голое любопытство.

Никодим кивал направо и налево. Ему отвечали такими же кивками, поклонами или сложенными у груди ладошками. Около одной юрты иеромонах остановился. Жилище отличалось от остальных: собрано уже не из жердей, а из тонких брёвен, в стене устроено оконце, с кровли свисают разноцветные ленты и украшения из перьев, а дверь обтянута оленьей шкурой. Справа от входа на земле стоял чугунный котелок, рядом лежал булыжник.

Подойдя ближе, Никодим заметил на юрте колючие ветви шиповника с, точно кровью налитыми, плодами. Ветви орнаментом окружали дверь. Они крепились к древесине костяными скобками. Иеромонах обошёл юрту. Увидел такие же украшения из шиповника вокруг окна.

Неожиданно дверь отворилась, и наружу вышла Туяна. Она замешкалась на мгновенье, чуть поклонилась Никодиму и поспешила прочь. Иеромонах проводил её взглядом, затем поманил пальцем стоящего неподалёку мальчишку.

– Говоришь по-русски?

Подошедший мальчишка кивнул.

– Чей дом, скажи?

– Это гэр Писона.

– Шамана вашего?

Мальчишка снова кивнул.

– А женщина, что вышла, она где живёт?

– Здесь, – подтвердил братский. – Она барлаг Писона.

– Что значит «барлаг»? Невеста? Дочь?

Мальчишка долго и мучительно вспоминал русские слова. Наконец ответил:

– Барлаг – значит, служит. Служит Писону.

«Рабыня, что ли? – подумал Никодим. – Или батрачка?» Он посмотрел вверх, на подымающийся из отверстия дымок. Вокруг отверстия тоже была окантовка из колючих ветвей с плодами.

– Зайди-ка к нему, скажи, что я поговорить желаю, – велел он мальчишке.

Тот поднял булыжник, четыре раза стукнул им по стоящему рядом с входом котелку. И юркнул внутрь. Почти минуту он отсутствовал, а затем появился с куском лиственничной коры, на которой кучкой лежали раскалённые угли. Вывалив угли Никодиму под ноги, мальчишка сказал:

– Переступить.

Никодим не пожелал участвовать в поганом ритуале и обошёл угли стороной. Пригнувшись, он шагнул в открытую дверь и оказался в обвешанном шкурами коридоре, который через несколько шагов упирался во вторую дверь. Далее была одна просторная комната с четырьмя подпирающими кровлю столбами. По центру располагался очаг, над ним дымовое отверстие, служащее, по всей видимости, ещё и для освещения. Оконце почему-то было занавешено, сквозь дыры в материи спицами торчал свет.

Шаман Писон сидел на шкуре подле очага. Одет он был в цветастый, шитый из лоскутов костюм, голову покрывала не то шапка, не то повязка с тремя медными бляхами. Ещё одна бляха, висящая на зелёном шнурке, украшала грудь. Лицо у шамана было бледное и бугристое, борода кустиком, на лбу и переносице – обширная россыпь бородавок.

– Мир тебе, – поприветствовал Никодим.

Писон опустил и поднял веки, указал рукою на место по другую сторону очага. Иеромонах неловко опустился на шкуру. Сидеть было неудобно: в пояснице ныло, судорогой подёргивало левое бедро. Он приметил лежащую рядом подушечку, без разрешения взял её и, привстав, сунул под зад.

– Я отец Никодим, священник, – сказал он Писону. – Прибыл храм новый возводить. Вместо Алексия тут временно останусь, а там поглядим.

Вновь шаманские веки опустились и поднялись – прямо как у голландской куклы-автоматона, однажды виденной иеромонахом в столице. Никодим с прискорбием отметил, что пока не в силах разбирать чувства на этом лице. С братскими вообще всё как-то иначе.

– Ты не тревожься, паству у тебя отбивать не стану, – продолжил Никодим. – Этим другие займутся и позднее. Я же по особенному делу тут. Разумеешь вообще меня?

– Разумею, – отозвался шаман.

– Скажи, как ты к отцу Алексею относишься? Распри какие между вами есть?

– Все друг другом довольны.

«Как же, довольны… – усомнился про себя Никодим. – Просто равновесие какое-то между вами всеми установилось». Он потянул следующую нить:

– А про то, что твоя служанка с Алексием якшается, знаешь?

Писон чуть подался вперёд, и иеромонах приметил нечто странное: карие глаза шамана должны были блеснуть в свете очага, но вместо этого сделались ещё темнее.

– Кого ты спрашиваешь, нас или его? – проговорил шаман.

Никодим не понял вопроса. Зато ощутил под сердцем неприятное поскрёбывание.

– С тобою разговариваю, тебя и спрашиваю. Или тут ещё кто-то есть?

Вглядевшись в сумрак за пределами освещённого круга, иеромонах увидел спальное место – короб из жердей и бересты, в котором лежали шкуры и подушки, какую-то расставленную по полу шаманскую утварь, висящие на стене лук и колчан со стрелами.

– Нас тут шестеро, – сказал Писон. – Мы духи с разных миров, пришли посмотреть на русского шамана.

Никодима осенила догадка: на него хотят нагнать страху. Никакой чертовщины он тут не учуял. Зато учуял обман.

– Оставь свои пугалки, – сказал он Писону. – Если я пугать начну – мало не покажется.

Писон сидел, не шелохнувшись, будто окаменел. «Может, впал в свою шаманскую одурь?» – подумал Никодим. Он поднял руку и поводил ладонью перед собой.

– Слышишь меня или нет?

Писон дважды моргнул, затем пошарил у себя за спиной и вытащил курительную трубку. Трубка выглядела богато: орнамент с драгоценными камнями вокруг чаши, серебряное кольцо между чубуком и мундштуком. Подобные Никодиму доводилось видеть лишь у турецких купцов и вельмож в столице. Шаман прихватил пальцами табак и запихал в чашу. А затем произошло «чудо» – трубка сама собой задымила. Писон пригубил мундштук и окончательно раскурил трубку.

– Слыхал я про твои невидальщины, – проговорил Никодим. – В Култушном зимовье рассказывали, будто ты топор на спор проглотил.

– Это не я, – отозвался шаман. – Духи глотали моим ртом.

– Духи? На кой им топор глотать?

– Показать людям силу. Люди не перейдут в твою веру, русский шаман. Все, даже те, что уже крест на шею надели, все продолжают чтить духов, если те показывают силу.

Никодим знавал шаманские хитрости. Такие, как этот Писон, пихают гибкое лезвие под привязанные к телу берестяные пояса, приделывают к ранам оленьи кишки. Они подговаривают своих слуг сбрасывать через дымовое отверстие мешочки с табаком, выдавая это за подарки небес. Они глотают вместо углей раскрашенные камни и якобы ловят пули, на самом деле ловко припрятанные меж пальцами. Иные так просто пугают доверчивых соотечественников вывернутыми веками или пропущенной изо рта в нос жилой.

– Знай, года не пройдёт, как все в долине православными сделаются, – сказал иеромонах. – Ты со своими духами никому не будешь нужен. Уловки твои я быстренько раскрою. Я их суть понимаю. Однажды вот шаманку якутскую заставили подлинно брюхо себе разрезать и кусок жира собственного отсечь. Она уверяла всех, будто рана мигом зарастёт, а сама едва не издохла – месяц потом выхаживали. – Иеромонах уселся поудобнее, чуть выставив вперёд скрещенные ноги. – После общения со мной в тебя, Писон, палками кидать станут, как в собаку шелудивую. Это отец Алексий – ваш наполовину, потому всем угодить пытается. Но он скоро уйдёт. Я вместо него останусь, вот и погляжу ещё: угождать или давить. Разумеешь меня? Со мною вскоре будешь дело иметь.

Писон неспешно затянулся, выпустил струйку дыма и спросил:

– Что ты хочешь, русский шаман?

– Вот, кумекать начинаешь… Скажи мне по-человечески, знаешь ли ты, где стойбище мунгальское находится? Доложили мне, что тебе наверняка известно.

Некоторое время шаман молчал, держа трубку около рта. Он словно раздумывал: курить или нет.

– Мы, шестеро обращаемся к тебе, – сказал он. – Разговаривать об этот не станем. И Писону не позволим.

– Опять за своё? Голову мне дурить вздумал? – Разозлившись, Никодим поднялся на ноги. – Учти, Писон: спрос-то и ответ в случае чего будут с тебя! Духам спины не попортят, а тебе – запросто.

– За что спрос?

Никодим подступил ближе к шаману, сказал тихо:

– Знаю, что скотину в жертву приносил. Можешь не отпираться. Пока лишь мне одному ведомо, но это дело поправимое. Не пособишь – сообщу засулу вашему и шуленге. Они тебя на суд Черепанову передадут, а Черепанов сам марать руки не станет – в Иркутск тебя отправит, где я тобою сам займусь. Ясен порядок? И я тебе не «русский шаман», а провинциал-инквизитор.

Писон не ответил. Он продолжил курить, но делал это в каком-то умопомрачении. Никодим склонился и вдруг ясно различил, что шаман, несмотря на напускное спокойствие, испуган.

– Расскажи, для чего шиповник развесил? – более миролюбиво поинтересовался Никодим. – Оберегаешься от чего-то?

– То обычный зэг. Сторожевой знак. Для отпугивания злых духов. Такой у многих есть. Не делал я такого, за что судить можно.

– Конечно же, делал. Полный овраг уведённого скота.

Писон опустил голову, будто пытался разглядеть что-то в пылающих углях. Бородавки на его лбу и переносице приобрели морковный отблеск. Никодиму представилось, что сейчас они из-за жара отпадут от лица и разлетятся, как пчёлы.

– Про мунгальцев слышал? Где они скрываются и почему? Большего от тебя, Писон, знать не хочу.

– Зэг у многих есть, не только у меня, – повторил шаман.

– Да что ты со своим зэгом!.. Про стойбище тебя спрашиваю.

Неожиданно иеромонах осознал, что боится Писон вовсе не его запуг. Шаман раскашлялся, дым пошёл у него из ноздрей. Глаза заслезились. Отложив трубку, он сказал дрожащим голосом:

– Вшестером обращаемся к тебе: оставь всё. Даже говорить об этом не будем. Уже беду привлекаешь.

– Заговоришь! – уверил Никодим его. Или их? – Позже заговоришь!

Позади открылась дверь, и вошла Туяна с каким-то свёртком в руках. Заметив гостя, она в нерешительности замерла. Никодим осмотрел её, затем погрозил пальцем шаману и вышел из юрты.

Возвращаясь в слободу, он размышлял о том, что же всё-таки произошло в жилище Писона. Нужный разговор не состоялся. Но по какой причине? Бесы остановили шамана? Но близости бесов Никодим не почувствовал. Или за долгие годы утратил способность распознавать дьявольское?