Приметив издалека башенку острога, иеромонах Никодим ощутил вековую усталость – такую, что и жить на мгновенье расхотелось. Бывает подобное в пути: крепишься, крепишься, а увидишь гавань, и душа размякнет. Вдобавок ко всему в животе неприятно потяжелело. Никодим знал: это предвестие долгой и жгучей боли.

Отправляясь из Иркутска, он думал: «Сто семьдесят вёрст – путь не выматывающий. Пешим в кандалах не идти, тюк на горбу не тащить. Ехать в запряженных добрыми лошадками санях, с ямщиком толковым, с тёплым и храпящим под боком диаконом, с двумя казаками». Но недооценил зимнего сибирского пути. До Култушной ночевой избы ещё ехали сносно, а следом начались такие авантюры, что молодость разъезжая вспомнилась. Проходящая по замёрзшему Иркуту дорога то бугрилась, то жалась к гольцам. Из заснеженной ледяной глади вздымались могучие валуны. В одном месте сошла лавина, преградив путь кучей из снега, камней и стволов. Обогнули, с божьей помощью. Спустя час одна лошадка провалилась по самое брюхо, едва ноги не переломала. Оказалось, под снегом ход от былой полыньи. Братские люди, в чьи обязанности входил надзор за дорогой, просто забили провал деревяшками, посчитав, что и так сгодится, а снег укрыл опасное место, превратив в ловушку. Лошадка сперва кричала, потом обречённо повесила голову. Вызволить её удалось, но пошла она после этого совсем тихо.

Далее случилось ещё одно неудобство. Лоно Иркута так раздалось, что невозможно было распознать, где проходит фарватер. Повсюду каменные косы, навалы мёртвых дерев, склоны кособокие, снег вперемежку с галькой. Отыскали узкий проход между нагромождений и протащили сани вручную, приподняв на левый край.

Трудности иеромонах Никодим привык выдерживать стойко. И дорогу в Тунку выдержал. Но увидел острог – и опустилось что-то и в душе. Отчего ослаб? Не впервой же… Он трижды вздохнул, потёр глаза, напомнил себе, что духовное лицо, что едет по важному делу, что нет у него права раскисать. Других от раскисания оберегать должен, на то и отправлен Господом в этот отдалённый край.

Уже пятнадцать лет существовала Иркутская епархия, и после присоединения к ней монастырей и приходов Тобольска сделалась она наиболее обширной: земли раскинулись на север – до ледяного океана, на восток – до извергающей огонь Камчатки, а здесь, в долине, находился её южный край, проходящий по имперской границе. Сама долина – медвежий угол страны. Мирок, огороженный высокими хребтами. Русское население в тысячу душ обитает среди десятитысячной толпы аборигенов – тынгузы, мунгальцы, карагасы, модоры, урянхайцы, – кого здесь только нет. Русская власть держится порохом да божьей милостью. И тем, что местные племена разрозненны, а потому слабы. Впрочем, и русские особого единства не проявляют, существуют тремя сословиями: казаки, крестьяне и гулящие люди. Враждуют меж собой, грызутся. Гулящие сегодня честно служат, завтра – варнажьи морды с кистенём за спиной… Чем объединить всё это? Чем скрепить? Законом божьим и церковью. Церковь выше земного и готова укрыть всех – русских, нерусских. Хоть чёрта мунгальского, если он православным станет.

Острог расположился недалеко от русла Иркута, на свободном от леса бугре. Проездная башня с шатром четырёхскатной крыши – понятный каждому иноязычному символ русского присутствия. Над шатром на стержне возвышался обитый железом двуглавый орёл. Стены вокруг поставлены высокие, рубленные, подсыпанные землёй. И в башне, и в угловых избах имеются отверстия под огневой бой – какая же крепость без этого?

– Добротное укрепление! – проговорил иеромонах и ткнул локтем спящего диакона: – Приехали, Феликс, просыпайся!

Храп оборвался, и диакон захлопал глазами.

– Приехали! – запоздало крикнул ямщик – должно быть, тоже дремал до последнего.

Острог приближался. Теперь были видны слободские домики, облепившие холм. Проживали в них не только казаки с семьями, но и прочий люд – крестьяне, охотники, менялы, торговцы пушниной, дровосеки, сборщики ягод. На западной стороне к селению примкнули жилища ясачных, нанявшихся на службу и наполовину обрусевших инородцев. Домишки эти отличались кривоватостью, отсутствием резьбы и лишних красот.

Глянув по сторонам, иеромонах оценил выгоду места. Леса под боком, речки с чистою водой, луга и открытые склоны, плодородные почвы, – всего вдоволь для безбедного существования. Трудись, живи, славь Господа.

До прихода русских в этих землях верховодили кочевники из северной Халхи. Они считали себя потомками некого мифического пороза и его супруги – прелестнейшей в мире женщины с толстыми и красными, лоснящимися от жира щеками. Проезжая через Торский улус, Никодим видел скалу из белого мрамора, которой до сих пор поклонялись, – очертаниями и вправду напоминала лежащего быка.

Передвигались номады по этим благодатным местам до той поры, пока по Иркуту не поднялся атаман Иван Похабов со своей ватагой и не принялся объясачивать аборигенов. Казаки собрали пять сороков соболей, захватили аманатом князца Нарея, срубили в долине зимовье, чтоб «сподобнее было собирать ясак». Орудовали они жестко. Высшие имперские чины стали получать жалобы от новых подданных, но ничего не предпринимали. Ворошит атаман языческое гнездо, и что? Зато взял долину «под высокую руку московского государя», застолбил землю.

Челобитные дошли и до государя. «…Багаба-хана (так местные величали Ивана Похабова) чинит насильства и великие обиды. Нрава он крутого и нас, ясачных иноземцев, бьет и мучит, и животы наши грабит, и всякими страстями угрожает. Милосердный государь, пожалей нас, сирот своих, ясачных людишек! Вели того приказного человека Похабова переменить. Если вскоре перемены не будет, то нам, бедным, придётся отступить в иные улусы…»

Жалобы не возымели ответных действий, и вскоре аборигены осуществили то, о чём предупреждали в челобитных. Они сбежали к мунгальскому хану, перед этим застрелив четырёх казаков, а с двумя сборщиками ясака расправившись более милосердно – подчистую выщипав им бороды. Долина опустела. И только после того, как казна лишилась ясачного дохода (а прежде набиралось двадцать сороков ежегодно), высшие чины зашевелились. Похабова, что «чинит поруху ясачному делу», велели арестовать и доставить в Енисейск. Для этой задачи послали Якова Тургенева с сотней хороших бойцов (Похабов, вероятно, вздумается сопротивляться). Новый воевода надеялся на месте разобраться в справедливости челобитных, но по прибытии никого из жалобщиков не обнаружил. Туземцев вообще не было. Разослали дозорщиков по Иркуту, Китою и Белой – везде безлюдно.

Похабов начал оправдываться. Втёрся в доверие к царским властям. Выкрутился, выкупился, ирод. Ему засчитали прошлые заслуги – как ни крути, а «расширитель русских пределов». Простили. Было за что простить.

Затем в долину пожаловал казачий отряд Ерофея Могилёва. На месте впадения речки Тунки в Иркут затюкали топоры. Запахло потом, кострами, свежей лиственничной смолой. Казаки трудились месяц, и взамен ветхому зимовью Похабова встал заострённый частокол, появились жилые избы, башни. Острог поставили преградой мунгальским полчищам к Иркутску. И для бережения ясачных.

Никодим вспомнил увиденную в чертёжной книге Ремезова картинку Тункинского острога с пояснением: «ясак собирают с тынгузов». А недалеко, возле речки Зун-Мурин, приписано: «тут из степи подъезжают воровские мунгальские люди».

Гостей уже приметили; заскрежетали затворы и петли, привратник открыл большую створу, пропуская сани. Снег внутри острога был смешан с грязью, повсюду следы сапог и копыт. Иеромонах сполз с саней и огляделся. Конюшня, караульная изба, управа, несколько домиков, самый высокий из которых, конечно же, принадлежит казачьему сотнику Андрею Черепанову – приказчику Тункинской крепости и пограничному приставу. Колодец, по обе стороны от которого два обособленных полупогреба, присыпанных землёй, – видать, склады со свинцом и порохом. Помост для пушек. Конторка ясачного сборщика и амбарец под мягкую рухлядь. Хозяйственные постройки – кузница, поварня, дровяная – всё примыкает к крепостным стенам так, что, стоя на крышах, можно держать оборону и стрелять вовне. Кое-где вдоль стен устроены галереи, к которым ведут крутые лестницы.

Людишек в остроге наблюдалось немного. Дозорный на башне склонился, придерживая мохнатый треух – любопытствовал: кого бог послал. Двое у конюшни собирали разбросанное сено. Совсем молодой хлопец с обнажённой курчавой башкой стучал обухом по какой-то палке, пытался вогнать её в стылую землю. А в дальнем углу острога, подле избы с распахнутой дверцей, один человек, широко расставив ноги, мутузил другого, полулежащего на земле. Бил прямо кулаком в харю, другой рукой удерживая жертву за воротник. Передохнул, утёрся, поменял руки и продолжил мордобитие.

– Что за экзекуция средь бела дня? – поинтересовался иеромонах у казака, что помогал ямщику распрягать лошадок.

– Командир снова Егорку колотит, – ответил служилый.

– То, что колотит, я вижу. А Егорку или Лукаса заморского, мне без разницы. За что колотит?

– За дело! – нагло отозвался казак.

Черепанов наконец-то завидел приезжего иеромонаха, прекратил избиение, неспешно подошёл, благословился. Потом отступил на пару шагов и замер с улыбкой. Был он высокий и ширококостный. Лицо бритое, с неприлично выпирающим подбородком, приплюснутым носом и холодными глазами цвета зрелой жимолости. Меховая шапка сдвинута на затылок, лоб блестит от испарины. Тулуп расстёгнут, под ним синий кафтан с медными пуговицами. Оба кулака окровенены.

Иеромонах вспомнил, как однажды они с Черепановым виделись в Тобольске, но так давно это было – считай, и не виделись. Приказчик узнал его и повёл себя, как давнишний товарищ.

– Рад видеть, отец Никодим! Слыхал, что гостя к нам направят, но не знал, что ты окажешься.

«Всё ты знал, – подумал иеромонах, – даже в Култушном зимовье знали. Язык у сибиряков скор, как пуля. На больших просторах иначе никак. И соображают здесь быстро».

– И я рад, Андрей! Здрав ли ты?

– Как видишь! – браво сказал Черепанов и оглянулся на битого человека, который в это время заползал в избу. – Пойдём ко мне в управу, отдохнёшь с дороги.

– Пойдём, коли зовёшь. И людей моих пристройте. Постой, сумку требную захвачу.

По высокому крыльцу с перилами поднялись в домик казачьей управы. В прихожей скинули тулупы, веничком смели снег с обувки, прошли в хорошо освещённую комнату, где стоял стол с канцелярскими принадлежностями, шкап и несколько лавок.

– Присаживайся, Никодим. Сейчас почаюем, погодя отужинаем. Отдохнёшь, в баньку сходишь, попаришься от души. Банька у нас хоть и большая, но жаркая.

– Попариться от души? – переспросил Никодим, усаживаясь. – Забыл, что с монахом говоришь? Париться мне предлагаешь, плоть потешить… Ну-ну. Ещё бабу податливую приведи.

– Не серчай! От чистого сердца. Я ведь всяких монахов видал. Иные не только парились, так ещё и бражкой соки в теле восполняли.

– А ты меня не ровняй со всякими. Расскажи лучше, что творится у тебя?

Приказчик Черепанов широко улыбнулся, но взгляд его остался твёрд и спокоен. «Этот и на исповеди сбрехает», – подумал Никодим. Знал он такой взгляд. И печать такую на лице видал. То печать человека, сгубившего много душ. И следующую душу сгубит без зазрения совести, если носитель этой души на пути встанет.

– Так сразу и рассказать? – хмыкнул Черепанов. – Куда торопишься? Скорая вошка попадает на гребешок. Пройдись вокруг, посмотри. А коли что непонятно будет – спроси.

«Борзеет, – проговорил про себя Никодим. – Считает, что главный он здесь, что поп ему не указ. Не знает о разрешительных грамотах и о воинской команде, суленной в подмогу вице-губернатором. Стоит упомянуть об этом – спесь быстренько соскочит. Впрочем, напрасно давить не следует. Казачья душа всё-таки, гордыней напичканная».

– Пройдусь непременно, – сказал Никодим. – Но для начала твой рассказ услышать хочу.

– На вранье меня подловить, что ли, собрался? – Черепанов вдруг шибанул кулаком по столу и крикнул в сторону прихожей: – Ванька, блоха ты полосатая! Чай где? Гости с мороза!

Из-за двери донеслось: «Один миг, командир!», и брякнуло что-то.

– Что же интересует тебя? – чуть вскинув бровь, спросил Черепанов у иеромонаха.

– Про караулы пограничные расскажи. Сколько хлопцев служит, то-друго.

– Про караулы? – удивился приказчик. – Ты никак мирским заинтересовался?

– Мне самому до мирского и военного мало интересу, я по церковным и миссионерским делам прибыл. Потому по улусам проедусь. А вот Андрей Григорьевич мирским интересуется, и очень. Он сейчас бумажки сверяет, порядок наводит. Следующим годом сам наведается, а пока меня просил разузнать, что тут происходит. Аль откажешь?

Полковник Андрей Григорьевич Плещеев занимал должность вице-губернатора. Он прибыл в Иркутск недавно – сменил отрешённого и арестованного Жолобова.

– Как же отказать? – Черепанов достал из шкапа карту, расстелил её перед иеромонахом, начал водить да тыкать крепким пальцем. – Торский караул, Тибельтинский – ты их проезжал. Далохайский там же, чуть в стороне. Хужирский, Зактуйский, Цагаан-угунский. Здесь – Мондинский маяк. Всего одиннадцать сторожевых постов. При каждом в среднем шестеро хлопцев. Тут и тут – слободки. Здесь, на Тайтурке, – станица Троицкая, в шесть домов. На этих караулах братские стоят.

Иеромонах пристальнее всмотрелся в приграничную территорию на карте. Указал пальцем на чернильную отметину, которую Черепанов пропустил.

– А это?

– Бывший караулец. Его четыре года назад рекой смахнуло. Решили не восстанавливать: место никудышное. Хочу взамен него мондинский поставить, он границу в узком месте будет держать. По округе – горы. Кстати, я скоро на границу отправлюсь – пайцзу с мунгальцами соединять. Поехали с нами, своими глазами всё посмотришь.

– Какую такую пайцзу?

– Дощечка особенная… Увидишь.

Раздался стук в дверь.

– Давай! – рявкнул Черепанов.

В комнату, неуклюже ступая, вошёл Ванька – казачок с маленьким перекошенным лицом. В руках Ванька удерживал поднос с медным китайским чайником, чашками, двумя сахарными кусками и россыпью баранок на блюде. Поставил добро на стол и удалился.

Черепанов налил чай в чашки и, прихлебнув, спросил:

– Сколько же не виделись, Никодим?

– Почитай лет пятнадцать, а то и двадцать!

– Не может быть, что двадцать. Я с Тобольска отправлен был в Омскую крепость, в Чернолуцкой слободе четыре года жил. Затем сюда, в Братский острог, в двадцать пятом году прибыл, а через год – в Тунку. Выходит, четырнадцать лет. Вот так вот… Ты, я слышал, в столицу отправился, а там тебя инквизитором сделали.

– Бог с тобою, Андрей! Какой инквизитор? Господу служу.

– Служить по-разному можно… Давно ли в Иркутск перебрался?

– Этим летом, вслед за Андреем Максимовичем приехал.

– Ясно. А про бывшего вице-губернатора какие вести?

– Следствие идёт, ждёт участи.

– Пытают?

– Когда как.

– Что же будет с ним? Ты, Никодим, должен соображать.

– Да будет всё с ним, как обычно, – голову оттяпают. Не впервой…

– Как это «не впервой»? – удивился Черепанов. – Уже оттяпывали?

– Ну, не ему – предшественникам. Оттяпали же Ракитину. Гагарина-князя повесили. Потому и говорю: не впервой.

Чай отеплял душу, какая-то травка пахучая была в него добавлена. Никодим припомнил, как его бабка варила снадобья, шептала что-то, колдовала старая… Много вкусов он в детстве перепробовал, а такой вот ягодный, освежающий употреблял впервые.

– Каково хлопцам твоим? – спросил он. – Довольства хватает?

– Довольство нормальное. А хватает или нет, то у хлопцев спрашивать надо. Конным по шесть рублей платят, хлеба семь пудов, два пуда соли. На фураж – девяносто копеек, либо овса четыре пуда. Пластунам[11] без малого пять рублей полагается. Ну, те, кто обозы да экспедиции сопровождают, – там жалованье иное, не скажу наверняка.

– А тебе хватает? – прямо спросил иеромонах.

– Мне много не требуется, – ответил Черепанов, и ничто в его глазах цвета зрелой жимолости не дрогнуло, не промелькнуло. – Я бессемейный, наделов и хозяйства не имею. Весь в этих стенах. За границу отвечаю и за хлопцев своих. О довольстве лучше у старосты слободского спрашивай. Он тебе и про пашни, и про покосы, и про пастбища расскажет.

Никодим добавил чая в кружку, отхлебнул, посмаковал травяной вкус.

– За хлопцев, говоришь, отвечаешь? Один после твоей заботы едва живой уползал.

Черепанов досадливо дёрнул щекой.

– Егорка это. Злодействует сволочь. В который раз братские жалуются на него. То лошадь украдёт, то за девку схватится.

– А в этот раз?

– Снова баба… Туяна из улуса. Попортить девку не вышло, так поколотил её, дурень. Волосы зачем-то ей остриг. Братские у нас беззлобные, но если чего – беззлобно проткнут стрелой. Лучше я уж накажу.

– А по закону нельзя?

– Жалко, – выдавил Черепанов и оглядел сбитые костяшки на руках. – Кандалы ему наденут – и на солеварню. Не хочется человека губить. Вдруг одумается, а? Разве бог не велел жалеть?

– В писании о милосердии говорится, а не о жалости, – напомнил иеромонах. – Вообще, много тут распрей?

– Бывают, – небрежно ответил приказчик. – Коней друг у друга воруют – то наши у братских, то братские у наших. Ну, случается: гумно из мести подожгут, подерутся спьяну.

– До убийства доходит?

– Редко. Не припомню, когда последнее было… три, что ли, года назад?.. От крестьянина Амосова жена к десятнику моему, Усольцеву, бегала. Амосов, когда узнал, затащил её в баню, раздел и давай хлестать. Всю ночь угомониться не мог, до смерти усёк. Я Усольцева перевёл, чтоб духа его в Тунке не было. Амосова в Иркутск на суд отправили.

– А на себя что б руки накладывали? – спросил иеромонах, и Черепанов осёкся.

– Ты наверняка и сам знаешь, коли спрашиваешь.

– Знаю. По памяти могу сказать, но прочитаю для порядка.

Никодим пошарил в требной сумке и достал письмо. Развернул сложенный вчетверо лист и прочитал вслух:

– «Казачий сын Даниил Кобелев двенадцати лет от роду, удавил себя петлёю двадцатого мая тысяча семьсот тридцать пятого года. По дознанию выяснилось, что мальчик более года не исповедовался, не обучался закону Божьему, не мог слышать слов о долготерпении и христианском смирении перед трудностями, иначе не решился бы на грех. К самоубийству привела дикость, непонимание закона Божьего, непосещение церквей, несоблюдение христианских обязанностей. Ваше священство, не оставьте этот ужасный пример Божьего наказания за нерадение к церкви без внимания и сделайте внушение прихожанам церквей, чтоб посылали они детей своих в церковь для молитвы и исповеди. Помолите Всевышнего, чтоб избавил нас от случаев, подобных тому…»

Иеромонах прервался, строго посмотрел на приказчика. Черепанов сидел мрачный, скоблил пальцем стол.

– Слушай дальше: «…с прискорбием сообщаю, что спрошенные по делу сему дети десяти и более лет никогда не были в церкви, не исповедовались. Некоторые отроки не только не знают своих годов, но ещё и имён. Называют себя погаными прозвищами – такими как: Впырь, Кокоул, Магай, Боча, Хартай, Фуфляр…» Это что такое?

– Почём я знаю? Мои, что ли, отроки?

– Ну а написал кто всё это, знаешь? – Никодим потряс бумажкой.

– Как не знать… Староста наш слободской, Лаврентий, накалякал. У него и спрашивай!

– И что ты меня, Андрей, всю дорогу к старосте отправляешь? Гость надоел?

– А чего ты, гость, ко мне с делами такими привязался? – вспылил приказчик и встал со скамьи. – Я границу держу, а не души человеческие! Данилка Кобелев!.. Если б его мунгальский хан стрелою проткнул, а бы тебе дал ответ. А почему он в петлю полез, знать не знаю и ведать не ведаю. У старосты спрашивай или у Раскосого – если кто Данилку когда исповедовал, так только он.

Никодим почувствовал, как кровь отступает от лица. В животе у него так кольнуло, будто самого пронзила вражеская стрела. Приказчик продолжал что-то говорить, хлопая ладонью по столу, но иеромонах ничего не слышал, просто смотрел в раскрасневшееся лицо собеседника, на его влажные губы, на взведённые брови.

– Что с тобой? – опомнился Черепанов, с испугом оглядывая гостя. – Омертвел, что ли? Не лицо, а лярва[12] берестяная!

– Всё хорошо со мной, Андрей, – пробормотал иеромонах, а сам удивился тому, как холодны у него губы – то должен покойник ощущать, когда разговаривает. – Как ты сказал? Я прослушал чего-то. У Раскосого?..

– У отца Алексия. Прости, в сердцах его так назвал. Кличут иногда за глаза, ну вот и… – Приказчик склонился, чтоб пристальнее оглядеть Никодима. – Понял ли, что говорю? Вид у тебя!..

– Понял, понял. Продолжай.

– Что продолжать? Про священника нашего говорю, про Алексия. Он в часовне молебны проводит. Не слыхал разве?

– Слыхал, слыхал. – Иеромонах добавил чуть поостывшего чая, сделал пару глотков, и как будто пришёл в себя. – Слыхал… в часовне молебны проводит. По его душу тоже приехал. А ты, Андрей, к часовенке-то всех допускаешь? Она ведь внутри острога.

– Чего же я запрещать стану? Все шастают: слободские и ясачные.

– Сам бываешь? Молишься?

– Бываю. Когда прижмёт душу крепко. Бываю, отец Никодим! Ну и по праздникам, конечно.

«Опять врёт, – подумал Никодим. – Понимает, бл… дин сын, что посещать богослужение на высокоторжественные дни – обязанность верноподданого».

– Это хорошо… Глянуть можно?

– На часовенку? Кто же тебе запретит? Гляди на здоровье.

Никодим прихватил требную сумку, оделся в прихожей и вышел на улицу. Приказчик последовал за ним. Уже начало темнеть. Снег там, где не было грязи, почему-то отливал васильковым цветом. Иеромонах спустился с крыльца и посмотрел на часовенку. Примкнувшая к северной стене близ угла, она представляла собой квадратный собранный «в лапу» сруб. Наверху – луковичная главка на тонкой шейке и крест. С правой стороны под двускатной кровлей находилась звонница. Вот, значит, куда для служения и исправления треб приставлен пресвитер Алексий – он же, как выяснилось, Раскосый.

– Ты не серчай, Андрюша, что дознаваться с порога начал, – сказал Никодим стоящему рядом Черепанову. – Время не такое, чтоб в гости ради удовольствия ездить, сам понимаешь.

– И ты прости, отец Никодим. Вспыльчивый я стал, одичал тут в глуши.

– Да ничего… Там в санях гостинец для тебя.

– Хороший?

– Без подвоха.

В санях помимо прочего груза лежали пять сермяжных кафтанов, две шитые серебром рубахи, небольшой запас свинца и бочонок пива – его за какой-то спор передали казаки иркутского гарнизона.

– Ты мне избушку отведи, – попросил иеромонах у Черепанова. – Устал я с дороги.

– Готова уже изба. У Агафьи тебя поселим и диакона твоего тоже. Агафья немая – подарок, а не баба. Хлопцы твои в остроге поживут.

– Вот и хорошо.

Черепанов склонился, зачерпнул чистого снега и пришлёпнул на разбитые костяшки правой руки.

– В часовенку-то заглянешь?

– Загляну, – помедлив, отозвался Никодим. – Загляну, только не сегодня. Времени у нас много. И дел много. Надолго я гостить приехал.