Быть самовидцем дьявольского присутствия Никодиму доводилось дважды. Первый раз это случилось в детстве, когда его, отрока Варфоломея одиннадцати лет от роду, затолкнули в подклет хозяйственного дома при соборе. В ту пору в Тобольске ещё стоял деревянный Софийский собор о тринадцати главах, заложенный взамен сгоревшего. И хозяйственный домик при нём, конечно же, был деревянным.

В подклет Варфоломея сунули такие же, как он, мальчишки-оборванцы, снующие по весенним улицам, отыскивающие в грязи и талом снеге подковы, медные пуговички, оброненные ножи, ложки и прочие сокровища. Обнаружив незапертую дверку хозяйственного дома, они пакости ради забросили в подклет дохлую собаку. Затем на ум взбрело подселить к ней живого соседа. Почему выбор пал на него? Варфоломей так и не понял. Только что он бегал со сверстниками, кричал, веселился, предлагал. И вдруг кто-то назвал его имя, и жертва определилась. Варфоломея схватили и поволокли к открытой двери. Кажется, он никогда не вопил так отчаянно, но никто на помощь не пришёл. Его, охваченного ужасом и отбивающегося, пихнули во тьму и подпёрли дверь.

Только узкие полоски меж досок освещали его лицо и упёртые в дверь кулачки. Сзади подступали чернота и прохлада. Некоторое время он кричал, поднося рот к щелям, и жар дыхания серебрился около лица. Похоже, все разбежались, оставив его. Варфоломей навалился на дверь – не поддалась. Подумал: «Если разбежаться и хорошенько шибануть – должна открыться». Но для разбега придётся отступить назад. Решимости для такого не хватало: кто знает, что там, в темноте? Любой мог забраться, раз дверь не заперта. Может, нарочно и не запирали, чтоб тайно впускать какого-нибудь злодея.

«Где-то там дохлая собака», – вспомнил он и принюхался. Падали не ощутил, только запах прели от дышащих по весне брёвен. Варфоломей подумал, что находится на земле Софийского собора. Святое место. Что тут может произойти? Перекрестился и успокоился, размышляя об одном: как долго приятели собираются его мурыжить? Неужели оставят на ночь? Быть такого не может. У Кольки и Васьки наверняка души щиплет. Скоро опомнятся и выпустят. Кто первый появится – тот и настоящий друг.

Варфоломей ждал около часа, но никто не пришёл. Уже и ноги окоченели, и пальцы на руках не согревались дыханием. «Нужно выбираться самому», – рассудил он и обернулся к темноте. Отойти на дюжину шагов, разбежаться – и плечом в дверь.

Исследуя ногами земляной пол, ощупывая доски над головой, Варфоломей прошёл внутрь подклета – и обмер. Из темноты предупреждающе зарычали.

Собака? Неужели она не была мертва? Варфоломей вспомнил её, лежащую в придорожной грязи – серую, с бурым пятном на загривке, с неподвижными глазами и чуть раскрытой пастью. Нет, какой-то другой пёс забрался в подклет. Возможно, их тут свора.

Рык оборвался. Кто-то сдавленно хохотнул и продолжил рычать. Похоже, человек в темноте изображал сторожевого пса, разыгрывал Варфоломея. Что это могло означать? Опять рычащий прервался, кашлянул по-человечески, снова попытался зарычать, но поперхнулся и захихикал. Наступила тишина. Варфоломей почувствовал, как его ощупывают взглядом.

– Выйдешь, выберешься, уедешь… – раздалось из темноты, а далее незнакомец начал бессмысленно произносить слова, будто всегда был нем, а тут вдруг обрёл голос и сразу же принялся испытывать подвижность языка и губ: – Кан-нава… крап-пива… лап-перуз… внешний… верхов-вая…

Варфоломей слушал эту бессвязную речь и понимал, что голос раздаётся снизу – так, если бы незнакомец лежал на земле. Или… если слова и вправду произносила бы дохлая собака.

– …верен-ница… Поскол… красная… тишина… тишин-на… – доносилось из темноты; и вдруг осмысленная фраза: – Передавай привет Мастеру Хрипуну! Раскосому кланяйся!

Человеческий голос вдруг оборвался, и вместо него раздался настоящий звериный рык – злобный и грозный. Точно расколдованный, Варфоломей бросился к выходу, с какой-то невероятной лёгкостью вышиб дверь и, жмурясь от яркого света, побежал прочь от хозяйственного домика. Много запинался, падал, в кровь расцарапал левую ладонь, шишку размером с куриное яйцо на лоб насадил. Как добрался до дома, и не помнил. Помнил только, что уже вечерело и какой-то сильно захмелевший мужик, прислонившись к воротам соседнего дома, пел:

Двое суток Варфоломей не мог опомниться от кошмара наяву. Его лихорадило и рвало. Он ничего не ел, лишь пил бабкины взвары на ягодах и травах. На третий день полегчало, жар отступил. Варфоломей вышел из дома, отыскал друга Кольку и поведал о случившемся.

– Почудилось со страху, – заверил Колька. – В темноте многое чудится.

– До того как раздался рык, мне и страшно не было, – возразил Варфоломей. – И дверь я сначала вышибить не мог, а потом она едва ли не сама отворилась. Говорю тебе: дьявол со мной общался устами дохлой собаки. Или бес какой – помощник дьявольский. Такое бы мне и со страху не померещилось.

– Чтобы дьявол в подклете на церковном дворе сидел – такого не бывает. Но, знаешь… никто дверцу-то не подпирал. Нелюди мы, что ли? Бросили тебя внутрь и убежали. Думали: сейчас выбежишь, схватишь жердь какую-нибудь и гонять нас начнёшь.

Варфоломей не стал убеждать товарища. Сам бы он поверил такому рассказу? Подумал лишь о том, что решил тогда в подклете: «кто выпустит меня – тот и настоящий друг». А кто выпустил? – никто. Бес попугал, попугал и отпустил.

Больше о свидании с дьяволом он никому не рассказывал и стороной обходил Софийский собор – всё думал: «Лежит там в подклете собачий скелет или нет?» Когда же в Тобольске случился большой пожар и вместе с частью города сгорел собор, Варфоломей вздохнул с облегчением. Он старался не вспоминать о жутком голосе из темноты, но много позже, приняв решение служить Господу, осознал: именно тот случай в подклете привёл его к монашеству. Кто виделся с лукавым, тот и в бога сильнее верует.

Далее были: пора возмужания, грех, сомнения, взрослая жизнь, ещё больше греха, труды при церкви, мелкий грех, что строго взыскивается с того, кому много вверено. На месте второго сгоревшего собора возвели новый, каменный – первый каменный собор в Сибири. Храм Святой Софии Премудрости, построенный по образу церкви московского Вознесенского девичьего монастыря, просуществовал недолго – чуть более года. В июле 1684-го от несоответствия крепости столбов с тяжестью главы и сводов он обрушился вовнутрь. Варфоломей, который к тому времени был иподиаконом и пособлял богослужениям, посчитал дьявольское вмешательство причиной тому. Не зря же бес засел в подклете: своей силой он подтачивает не только основы православной веры, но и основы храмов. Сколько церквей на этом месте сделалось добычею огня, сколько полегло кирпича, сколько ещё священных построек рухнет, если не унять бесовского влияния! Варфоломей не решался с кем-либо делиться такими соображениями. Не поверили одиннадцатилетнему мальчишке – поверят ли девятнадцатилетнему иподиакону? Он и сам не был так уж уверен, что причина порушения – дьявол. Мало ли церквей горит по всей Руси, мало ли зданий падает от неумелой постройки в Сибири. Да и ему ли – не имеющему права без благословения касаться престола и заходить в алтарь – ему ли делать столь значительные выводы? Умерь гордыню, иподиакон! Если дьявол и заявится в Тобольск, то к митрополиту Павлу, а не к тебе.

Однако последующие события убедили Варфоломея, что мысли о дьяволовых препонах оставлять рано. Восстановленный каменный собор освятили в октябре 1686 года, на этот раз в память Успения Божьей Матери. Можно было подумать, что всё предыдущие годы сатана боролся с присутствием Божественной Софии, а теперь, когда её икону убрали с главного места и перенесли на левую сторону иконостаса, он должен был праздновать маленькую победу. Он и отпраздновал: ночью полыхнули деревянные крыши и главы на прилегающих к собору зданиях. Перестроили. Одну из крыш вместо тёса покрыли железом, и вскоре на ней выступило тёмное пятно. И ведь никто, кроме Варфоломея, не замечал, что пятно формой повторяет человеческую голову с козлиной бородой и рожками, только перевёрнутую голову.

Далее случилось святительское рукоположение, монашеский постриг, новое имя. Служить иеродиакон Никодим был благословлён здесь же, в храме Успения Божьей Матери. Каждый раз, проходя мимо здания с железной кровлей, он потуплял взгляд и повторял Иисусову молитву.

И вот однажды, следуя по каким-то надобностям через соборный двор, Никодим обратил внимание на человека в мантии и клобуке. Тот стоял у стены и пристально разглядывал пятно на железной кровле. На вид монаху было около пятидесяти; седина в волосах и бороде, несколько уродливое лицо с выпирающим лбом, вздёрнутым носом и глубоко усаженными глазами. Монах задумчиво потирал мочку уха большим и указательным пальцами. Он уловил интерес к себе и перевёл взгляд на Никодима. Улыбнулся, кивнул в знак приветствия и направился к трапезной.

Спустя час Никодиму передали, что игумен просит заглянуть в гостевую келью. Отправляясь туда, Никодим был уверен, что снова увидит человека с выпяченным лбом. И не ошибся. Незнакомый монах и настоятель сидели на узеньких скамейках друг напротив друга. По каким-то незримым признакам и по царившему в келье молчанию Никодим догадался о высоком положении, занимаемом гостем в церковной иерархии.

– Проходи, Никодим, – сказал игумен, поднимаясь с лавки. – Архимандрит Пигасий хочет поговорить с тобой наедине.

Архимандрит! Никодим похолодел и сел на место вышедшего из кельи игумена.

– Всегда зови меня отец Пигасий, – сказал архимандрит, – я не привлекаю к себе внимания. Для моей миссии это плохо. Расскажи, почему ты во столь юном возрасте принял постриг?

– Я вовсе не так юн, как выгляжу, отец Пигасий.

– Сколько тебе годов?

– Двадцать шесть.

– Мне правду сказали, что ты сирота и воспитывался бабкой?

– Правду, отец Пигасий. Она с детства прочила меня в иноки.

– И ты действительно готов исполнять обеты?

– С божьей помощью.

Архимандрит Пигасий чуть наклонился вперёд, и его нависший лоб совсем перекрыл взгляд.

– И всё же, – с нажимом продолжил он, – что привело тебя к служению?

– Устал от греховной жизни. И чужой грех видеть устал.

– В такие года и от греха усталость? – усомнился Пигасий. – Знаешь, как молился блаженный Августин, будучи молодым и влюблённым? «Господи, даруй мне целомудрие и воздержание, но… только не сейчас». – Он хохотнул. – Я рассчитываю получить искренний ответ, а не то, чем ты привык отмахиваться от таких вопросов.

Он приподнял голову, и Никодима на мгновенье сковала глыбь архимандритского взгляда. Там царила какая-то печальная безмятежность. Пигасий словно был утомлён простотой окружающего мира, никак не соответствующей его мудрости. В то же время он с некоторой надеждой и интересом уцепился за облик находящегося перед ним иеродиакона.

– Я принял монашество, чтоб не бояться, – признался Никодим.

Пигасий кивнул. Такой ответ его, по-видимому, устроил.

– Когда ты встретил меня во дворе, то как будто был ошеломлён. Почему? Что с тобою происходило?

Никодим, ещё когда шёл в гостевую келью, придумал, как объяснит своё любопытство – скажет, что лицо Пигасия показалось знакомым. Минуту назад он так бы и ответил, но сейчас с облегчением понял, что изворачиваться необязательно.

– Я видел, как вы смотрели на пятно. Никто не обращает на него внимания, а вы обратили.

– Что же ты видишь в этом пятне?

– След дьявола. Мне кажется, что он присутствует здесь.

– Уже нет, – заверил Пигасий. – Но он может вернуться, как пёс возвращается на свою блевотину.

Никодим вспомнил собачий труп, заброшенный ребятнёй в подклет.

Зашуршал крыльями мотылёк, пытающийся пробиться сквозь оконце на свет. Архимандрит поднялся, приоткрыл раму, выпуская мотылька. Не поворачиваясь, сказал:

– Готовься, утром отправимся в Богородицкую церковь. Игумена я сам предупрежу.

– Как мне готовиться? – тихо поинтересовался Никодим.

– Молись. И прочти 142, 22 и 50-й псалмы.

Богородицкая церковь находилась в Нижнем посаде, около моста через Курдюмку. Стояла она посреди торгового центра, в непристойной смежности с кабаком, харчевней, пивоварней и купеческими амбарами. Люди, приезжавшие с товарами на базарные ряды, являлись в неё молиться, а у паперти нередко устраивали собрания, обговаривали цены, заключали сделки, жали друг другу руки и хлопали по плечам.

Когда Пигасий и Варфоломей подошли к церкви, вокруг ещё было безлюдно. Вход оказался закрытым. Пигасий постучал, и после непродолжительной возни двери отворили. Молодой рыжебородый диакон мрачно оглядел гостей и пропустил их внутрь. Никодим вошёл следом за архимандритом. Он слушал, как диакон запирает двери на ключ и на засов.

Выйдя из притвора, они столкнулись со священником. Протопоп Илья старался не показывать волнения, но некая суетность в движениях выдавала его.

– Со вчерашнего дня храм закрыт, как вы и велели, – доложил он архимандриту. – Жена несчастного и братья его отказались присутствовать. Ещё на рассвете доставили его и ушли.

Он отступил в сторону, показывая нечто стоящее посреди храма. Это был длинный окованный железом сундук. На нём лежал мужик в изодранной одёжке. Многочисленные верёвки – крест-накрест, вдоль и поперёк – перетягивали его тело и прижимали к крышке сундука.

– Буйствовал? – спросил архимандрит у протопопа Ильи.

– Видать. Так вместе с сундуком его и притащили. Отвязывать без вас не дерзнули. Надо ли? Говорят, иных бесноватых и вчетвером не удержишь.

Жестом Пигасий указал всем оставаться на месте, а сам подошёл к сундуку и заглянул мужику в лицо. У архимандрита был такой вид, словно он пытается высмотреть оброненную на пол булавку. Затем он взглянул на Никодима и движением головы велел подойти.

Никодим приблизился.

Сундук стоял едва ли не в луже, по его стенкам извивались струйки. Привязанный мужик тяжело дышал и скалился. Шея его напружилась. На лбу, на выглядывающей из-под распахнутого ворота груди, на крепких руках – везде блестели крупные капли, точно на покрытом росою растении. Никодим посмотрел в лицо страждущему и подумал, что видит морду угодившего в капкан зверя – ярость соседствовала там с обречённостью. Кожа на лбу попеременно собиралась то вертикальной, то горизонтальной складкой, уши шевелились, мелко дрожали щёки и нос, – такой невероятной подвижности лица позавидовал бы любой скоморох.

– Если развяжем тебя, будешь себя смирно вести? – спросил у мужика Пигасий.

– Очень смирно! – хрипло отозвался связанный.

– Не набросишься на нас?

– Обязательно наброшусь!

– Отчего?

– А то ты не знаешь, отродье кривоглазое! Я свору вашу языческую не боюсь! За всё расплатитесь! А из меня, как ручки-ножки ни крутите, ничего не вытрясете!

Пигасий с Никодимом переглянулись.

– За остяков всех принимает, – пояснил стоящий позади протопоп, – полагает, что пытаем мы его и клады какие-то выведываем.

Архимандрит вновь посмотрел на привязанного к сундуку мужика.

– А у тебя и клады имеются?

Тот напряг губы, попытался плюнуть, но из пересохшего рта ни единой брызги не вылетело.

– Ну хорошо… – Пигасий обернулся к стоящему у выхода диакону. – Принеси чашу с водой. А лучше ковшик полный. Его напоить нужно, пока чувств не лишился.

– Пить отказывается, – сказал протопоп Илья.

– Воду подносили освящённую?

– Так и есть, освящённую.

– А теперь обычную дадим. Пускай бесы глотать не мешают.

Пока диакон ходил за водой, архимандрит отвёл Никодима в сторонку, к приделу Прокопия Праведного. Святой на иконе стоял с тремя кочергами в руках.

– Сейчас тебе страшно? – спросил Пигасий.

Никодим поводил головою. Сердце его учащённо билось, но скорее от волнения, нежели от страха.

– Молодец. А протопоп с диаконом перепугались. Скажи, внимательно ли осмотрел лицо этого человека?

– Не слишком внимательно, но осмотрел.

– И что думаешь о его состоянии?

– Кажется, он очень страдает…

– Страдает? И всё?

Никодим пожал плечами.

Вернулся диакон, передал архимандриту ковшик с водою. Пигасий подошёл к связанному, и, склонившись, что-то сказал. Затем отвернулся и незаметно для мужика окунул в ковшик некую вещицу, до этого скрываемую в ладони.

Никодим наблюдал недоумевая, зачем его позвали? Он слышал, как протопоп тихо говорит диакону: «Пить не станет, даже обыкновенную». В интонации протопопа сквозило сомнение.

Пигасий левой рукой приподнял связанному голову, правой поднёс ко рту ковш. Губы мужика зашевелились, приняли воду. Часть её пролилась мимо, но добрую половину бесноватый проглотил, издавая нутром звуки, походящие на уханье филина.

– Пьёт изумок! – прошептал диакон, и протопоп Илья погрозил ему пальцем за неуместное в храме словцо.

Напоив мужика, Пигасий долго его осматривал, о чём-то расспрашивал и, кажется, получал ответы. Потом он подошёл к Никодиму, протопопу и диакону.

– Позовите родных несчастного, – сказал он. – Пусть забирают и несут домой. И лучше развязать, кровь по телу едва течёт.

– А обряд? – удивился протопоп Илья.

– Отчитка не требуется. Этот человек не одержим, он болен разумом. Святые отцы учат: всякий недуг – посещение Господа, его надлежит отделять от бесовства.

– Говорят, он пытался убить брата. Как быть, если буйствует?

Архимандрит Пигасий сдавил пальцами мочку уха.

– Передайте родным: пусть трижды в день поят его настоем из рябиновой коры. Если состояние улучшится, перейти на отвар наперстянки. Если дурные видения и тревога будут донимать – давать отвар окопника и золототысячника. Непременно держать на свежем воздухе, после – много работы и душевный покой.

Архимандрит взял за руку Никодима и повёл к выходу. Покинув храм, они остановились под ветвями стоящей неподалёку берёзы – укрылись от начавшегося дождика.

– Все склонны везде находить беса, – проговорил Пигасий. – И свои поступки, свою слабость душевную каждый хочет бесом оправдать. Забывают, что бес только раздувает уже имеющийся уголёк греха. И от чужой беды проще отвернуться, если за ней нечистого поставишь. – Он повернул лицо к Никодиму. – Но мы с тобой не такие. Мы чуем велиара там, где он есть, и не измысливаем там, где он отсутствует.

– Как вы убедились, что этот человек душевно болен?

– Есть много признаков беснования. Судороги в определённых местах, высыпания кожные. Но главный – глаза. Во взгляде бесноватого ты усмотришь некую мелькающую тень. Она не очевидна, ты обратишь на неё внимание так же, как обратил внимание на то пятно на кровле. Вроде бы у всех на виду, но не каждый заметит. А у этого человека нет ничего такого.

– А что вы окунали в ковшик?

Архимандрит Пигасий улыбнулся – порадовался наблюдательности Никодима. Он показал ладонь. Там лежало что-то напоминающее осколок от глиняной чаши. Приглядевшись, Никодим догадался, что видит кусочек человеческого черепа. С одного края угадывался полукруг глазницы.

– Частичка мощей старца Игнатия, – пояснил архимандрит. – Я освящаю ею воду и даю испить. Одержимый, выпив такое, бьётся и сквернословит. А с умоверженным ничего значительного не бывает. Это ещё одна проверка.

Он вышел из-под дерева и с прищуром посмотрел вверх. Дождь капал на его выпуклый лоб.

– Отрадно, что я не ошибся в тебе, Никодим. Во-первых, особого страха ты не испытал. А главное – не углядел беса там, где его нет. Господь свёл нас вместе – наверное, чтоб ты помог моей миссии.

– В чём ваша миссия, отец Пигасий?

– Ты отправишься со мной, – вместо ответа сказал архимандрит. – И это твоё дальнейшее послушание. Считай, игумен благословил тебя.

Они покинули Тобольск после Троицы и два следующих года провели в пути, нигде более чем на неделю не останавливаясь. Двигались даже во время распутицы – на телегах или верхом, а когда копыта и колёса вязли в грязи – пешком. Нанеси их путь на карту – путь этот показался бы бессмысленным блужданьем. Так не передвигались ни торговые люди, ни военные отряды, ни бродяги, ни разбойники. Большой торговый город Соликамск, затем Туринск, Великий Устюг, Казань, укрепления Симбирска, ещё не так давно выдержавшие осаду Степана Разина, Диево-Городище, село Чухлое под Суздалем, Вознесенский монастырь в Угличе, городок Алексин на Оке. Везде им показывали людей, поступающих странно и дико. Одни лаяли или блеяли, другие считали себя давно умершими. Кому-то казалось, будто тело его поедают муравьи. А двадцатилетний купеческий сын в Ярославле мнил, что вместо сердца у него пучок сухой травы с землёю; он трижды пытался извлечь этот пучок, расковырял между рёбер кровавую щель. В Юрьевце их привели к объятому ужасом старику – он денно и нощно боялся, что его заберут в рекруты.

Навестить всех этих несчастных – в том и состояла миссия Пигасия. Архимандрит рассказал, что три года назад из разных концов страны начали приходить жуткие вести: люди обуяны бесом. Если раньше такие случаи были редки, то теперь безумие распространялось, точно поветрие. Испуганный народ быстро выдумал происходящему причины. Вспомнили, как в страшном своим звериным числом 1666 году на московский собор прибыли заморские патриархи. Как судили и извергли из святейшества Никона. Как на российский трон уселся антихрист с усищами и лютым зраком. По воле антихриста попираются заветы святых отцов, преследуются ревнители истиной веры, рушится последнее богохранимое царство. Остаётся ждать звучания ангельских труб, что возвестят выпадение града с кровью.

В верхах священноначалия смекнули, к каким волнениям сие может привести. И рассудили за благо отправить знающего человека, чтоб расследовал – а по возможности и пресёк – распространение бесовства.

Совершая длительные переходы между городами, Пигасий не терял времени даром – посвящал Никодима в тонкости обнаружения беса. Он рассказывал, что проявления одержания многообразны – от почти неуловимой странности в поведении до буйства. А признаки бывают длительными, постоянными или очень краткими. Последние чаще случаются, когда вселившийся в человека демон близок к разоблачению.

Дверью демону может послужить застарелый, давно не исповедуемый грех, порою – вспышки гнева или похоти. В иных случаях он проникает сквозь поражённые срамной болезнью чресла, причём избавление от болезни вовсе не избавляет от одержателя.

– Что же допустило беса к этим людям? – спросил Никодим.

– Сие поветрие – для меня загадка, – признался Пигасий. – Ясно вот что: никто из этих несчастных не одержим. Все, кого мы видели – больны разумом, не более. И у многих недуг пройдёт. Что же за таинственные корни произрастили столько безумия – объяснить сложно.

Этими словами Пигасий как бы подвёл итог своей многолетней миссии. Он решил возвращаться в Свято-Троицкий монастырь и держать ответ перед митрополитом Трифиллием.

– А что будет со мной? – спросил его Никодим.

– Получишь благословение от митрополита и станешь помогать мне отыскивать бесов. Отыскивать и изгонять. – Пигасий привычно ухватился пальцами за мочку уха. – Бесы во всеоружии. Они тысячелетиями противоборствуют человеку. Они постигли обычаи всего людского рода и с детства изучают привычки каждого смертного. Человек же беса не видит и не постигает, он с ним в неравных условиях. Но есть немногие – как мы с тобой – коим тайна приоткрыта. Мы должны изучать и помогать прочим, давать им знание о своём враге. У меня на примете шестеро иноков и двое мирян. Войско наше невелико, но вместе и с Божьей помощью мы дадим отпор легиону.

Прежде чем направиться в Свято-Троицкий монастырь, им предстояло посетить ещё одного безумца, а точнее, безумицу. Из Владимира поступило известие, что супруга кабацкого бурмистра «встаёт на четыре ноги, воет и пьёт с лужи, аки кошка». Священники Успенского собора провели отчитку, но заклинательные молитвы помогли лишь отчасти: бесноватая прекратила уподобляться зверю, но отказывается есть и днями зрит в потолок.

Когда Никодим и Пигасий прибыли во Владимир, их следующим же утром отвели к бесноватой. В комнате сильно пахло ладаном. Супруга кабацкого бурмистра с измождённым видом лежала в кровати. Волосы у неё на голове росли только с правой стороны, слева всё повыпало. На потолке – в том месте, куда был устремлён её взгляд – была прикреплена иконка с отрубленной головой Иоанна Предтечи.

– Не пьёт, не ест, глядит лишь вверх, – шёпотом сообщила прислуживающая в комнате старушка. – Ночью иной раз слышу, как от неё запах гари исходит. Противный! – будто лапоть старый жгут.

Пигасий осмотрел лежащую. Изучил глаза. Вынул из-под одеяла её вялую руку и долго разглядывал ногти. Затем велел старушке принести свежую воду.

– Побудь пока с нею, – тихо сказал он Никодиму. – Я забыл в нашей поклаже мощи старца Игнатия.

Оставшись с женщиной наедине, Никодим задумался. За два года он посмотрел в глаза многим помешанным и нигде не приметил той мелькающей тени, о которой рассказывал Пигасий. Да, со слов архимандрита, все эти люди бесными не были… Но что, если тень та вовсе не существует? Может, это только заблуждения Пигасия? Нет никаких бесов. И он, Никодим, вовсе не особенный.

– Кланяйся Раскосому и Мастеру Хрипуну, когда их встретишь, – сказала жена кабацкого бурмистра. Голос её звучал с присвистом, будто в горле застрял некий мелкий предмет.

Никодим вскочил с табурета. Женщина уже не смотрела в потолок. Лицо её было обращено к Никодиму, а в карих зрачках… Никодим не мог бы сказать, что видит там нечто явственное. Скорее оно было из области воображения. Но воображения мрачного. На мгновенье ему показалось, что в каждом зрачке у женщины – по дьяволу. Дьяволы были чёрные и длиннорукие, они одинаково потирали ладонями, как мухи.

– И не бойся нас, мы сбившиеся с пути творения божьи, – добавила она. – Такие же, как ты. Мы сбились, потому что так задумано свыше. То – всем на пользу.

Никодим глядел, как шевелятся пересохшие губы одержимой. Он думал о том, что и у него сейчас такие же пересохшие губы. Ощущение некоторого пусть очень далёкого, но всё же сродства с этой женщиной, вызвало ужас. Холодное сдавило затылок.

– Ты творение сатаны, – пробормотал Никодим. – Это он заставляет тебя блуждать.

– Нет, всё по воле божьей. Сейчас тебе не понять… Бог сам заставил своих детей страдать и блуждать. В раю они не стали бы подобными ему.

– Ты, змей, совративший Еву…

Жена кабацкого бурмистра приподняла руку и провела ладонью по левой стороне головы, словно поправляла волосы, которых там не было. Улыбнувшись, она сказала:

– Разве Бог не наврал Адаму, что тот смертью умрёт, если съест запретный плод? Мы лишь раскрыли правду – сказали, что плод не убивает, а дарует знание о добре и зле, уподобляет людей богам.

Проскрипели дверные петли, и в комнату вернулся архимандрит. Он замер, увидев на лице женщины улыбку.

– Воду ещё не принесли? – спокойно спросил он Никодима.

– Не желаем пить! – резко сказала одержимая. – Мы велели старухе упасть в колодец.

Пигасий выскочил из комнаты, оставив дверь открытой. А супруга кабацкого бурмистра вновь посмотрела на Никодима и свистящим голосом продолжила:

– Бог нарочно подстроил грехопадение, умело подстрекал Адама и Еву. Он захотел, чтобы его создания сделались чистыми не по его воле, а по собственному опыту. Это всё, что ты в силах понять. – Она вздохнула и перевела взгляд в потолок. – Не мучьте эту женщину, завтра сами оставим её. Кланяйся Раскосому.

Больше женщина ничего не произнесла. На следующий день она и вправду пришла в себя – заговорила обычным голосом, захотела есть и видеть супруга. О разговоре с Никодимом, как и о всём случившимся за последние несколько дней, она почти ничего не помнила. Пигасий запретил окружающим что-либо ей рассказывать, в особенности наказал скрыть от неё гибель старушки – та действительно упала в колодец и спасти её не удалось.

Свято-Троицкий монастырь, куда они прибыли в середине лета, поразил Никодима величием каменных стен и башен. Впечатляла духовная сила, ощущающаяся в обители повсюду. А наиболее – у мощей святого Сергия. Стоя подле саркофага, Никодим вспомнил, что у них со святым одно данное при крещении имя – Варфоломей.

Несколько дней архимандрита Пигасия не было видно. Наконец, он появился и повёл Никодима прогуляться возле окружающих монастырь прудов. Ярко светило солнце, птицы щебетали в яблоневом саду. Но Пигасий имел задумчивый и мрачный вид, низко клонил выпирающий лоб.

– Много замыслов в голове и в сердце человека, но случается, как определит Господь, – проговорил он. – Митрополит не дал благословения на задуманное мною. И тебя на борьбу с бесовством не благословит. Нет нашего войска и не будет.

Никодим остановился. Душу всполыхнуло трижды-греховное чувство из обиды, разочарования и злобы. Неужели он зря постигал науку обнаружения беса? Зря учился отличать одержание от умопомешательства?

– Тогда я вернусь в Тобольск, – сказал он Пигасию. – И если Господь сведёт меня с бесноватыми…

Архимандрит остановил его поднятой ладонью.

– Никогда, Никодим, никогда не делай этого без епископского благословения. Изгоняет демонов не сам священник, а высшие силы, через него действующие. Вспомни Деяния Апостолов. Что случилось с сыновьями первосвященника Скевы? Они пытались изгнать злого духа, заклиная его Иисусом. Но злой дух сказал: «Иисуса-то я знаю! А сами вы кто такие?» И бросился на них и взял над ними силу…

Никодим стоял совершенно обездумленный. Он не знал, что делать дальше. Не знал, что говорить сейчас.

– Но ведь Господь даровал мне способность замечать.

– Это вовсе не дар, Никодим… Не напрасно «кожаные ризы» мешают человеку зреть духовный мир. Если в нашем греховном состоянии вернуть эту первозданную способность, мы начнём общаться с падшими духами, а не с ангелами.

– Для чего же вы меня учили?

– Ты выковал наблюдательность. Ей найдётся применение и в церковном, и мирском. Кажется, у митрополита есть на тебя планы.

– А вы, отец Пигасий? Что будете делать вы?

Архимандрит долго не отвечал, смотрел на то, как иноки собирают с кустов красную смородину для трапезы. Он так сильно сдавил пальцами мочку уха, что краешки ногтей побелели.

– В день преподобного Аврамия я приму схимну, – наконец ответил он. – Навсегда удалюсь от братии в пустынь.

– Схимну? В пустынь? Я могу видеть вас?

– Ты можешь писать мне. Отправляй послания в обитель, и мне передадут.

Посмотрев на архимандрита, Никодим подумал: «Если Пигасия однажды канонизируют, на иконах он будет изображаться таким – с перстами, сжимающими ухо, с сократовским уродством в лице и сократовской же мудростью в глазах». И в его памяти Пигасий навсегда запечатлеется таким.

– А как же бесы? – спросил Никодим. – Кто поможет людям биться с ними?

– С приходом в мир Сына Божия бесы не имеют былой власти. Господь и далее поможет людям – так, как ему видней.

– Давно хотел вас спросить… Почему Господь допускает одержание?

– Вопрос твой сходен с вопросом допущения Богом зла…

Недолго архимандрит стоял молча, затем указал Никодиму на Пятницкую башню, стоящую на стыке восточной и южной стены. Башня была увенчана деревянным шатром. На смотровой вышке, прогоняя сон, расхаживал дежурный.

– Мой дед оборонял обитель, когда её осаждали поляки. Прежнюю башню разрушили. Поляки вздумали рыть под неё сапу. Об этом узнали и заблаговременно возвели за башней добавочную стену. А подкоп взорвали во время вылазки.

Пигасий отошёл с дорожки и присел на одну из валяющихся бочек.

– Он был строителем, всю жизнь творил военные укрепления и тщательно эту науку изучал. Он рассказывал, как из века в век улучшали оборону и осадные орудия. С каждой стороны измышляли новое – одни, чтобы убить, другие – чтобы выжить. Не было бы противоборства – люди не строили бы крепости, не изобретали пушки, не писали бы книг. И сейчас они бегали бы с палками и камнями… Ты спрашиваешь, зачем Господь допускает одержание? Оно происходит от духовной слабости. Господь же допускает его, чтоб человек противоборствовал и делался крепче духом.

Никодим вдруг вспомнил, что ему сказала бесноватая с наполовину облысевшей головой: «…бог заставил своих детей страдать и блуждать, в раю они не сделались бы подобными ему». Поразмыслив, он спросил:

– Не значит ли, что и бесы в этом противоборстве крепнут?

Архимандрит чуть удивлённо взглянул на него.

– Признаться, мне нечего тебе ответить. Никогда об этом не мыслил. Что ж, будет о чём помыслить во время затвора.

На этом закончилась их последняя беседа. И последняя встреча. Вечером архимандрит ушёл из обители, а Никодим имел счастье предстать перед митрополитом. Он получил новое послушание – служить в комиссии «по чудотворению и вчинению в лик святых».