Сил, чтобы держаться, становилось все меньше.

Ян Бин всматривался в Лао Чжана, стараясь разглядеть получше этого неприметного уборщика, два года наводившего чистоту на отделении неотложной помощи, но перед глазами стояла мутная пелена.

«Эм, я все-таки постарел, глаза подводят».

Сердце затопила печаль, вместе с ней волной накатили щемящее отчаяние и безысходность – те же чувства, что обуревают всех мужчин на свете, перешагнувших порог сорокалетия без каких-либо значимых жизненных успехов. «И в этот раз я снова болен, снова без денег, снова в промокших ботинках, снова проиграл все подчистую…» Всю ночь напролет продирался сквозь снег и ветер, старался, не щадя сил, но так и не смог ничего поделать с ранами и шрамами, оставленными временем на душе и теле: глубокие морщины на шее, согнутая спина, помутневшие зрачки, седина на висках и бесчисленные предательства и разочарования.

Даже его высокий рост, которым он раньше так гордился, стал невыносимым бременем: теперь ему приходилось украдкой опираться поясницей на кирпичный дымоход, чтобы не упасть.

Возможно, от приступа горькой обиды и острой жалости к себе ему почему-то вдруг стало смешно, и он не смог сдержать улыбку.

Разве это не смешно? С детских лет в глазах родных, одноклассников, преподавателей, начальства он всегда был «отсталым», даже слегка придурковатым парнем, но сам он знал, что он отнюдь не дурак, он просто не хотел утомлять себя размышлениями. Во втором классе учитель математики с губами такими тонкими, что, казалось, ими можно точить карандаши, всякий раз, когда брал желтый деревянный угольник и чертил на доске прямую, прочувствованно вздыхал: «Так и в жизни: самый короткий путь – прямой». Эту фразу Ян Бин запомнил намного крепче, чем все формулы и теоремы, хотя позже он узнал, что тот учитель, своим распутством превративший священные узы брака в склон Чанбань[70] – место непрекращающихся боев, сам ни разу в жизни не ходил прямым путем.

Но Ян Бин тем не менее все так же верил в этот принцип, верил, что самый правильный жизненный путь – тот, что вычерчен по линейке: прямой, простой, без изломов, без страстей и порождаемых ими досад и неприятностей. В результате он всегда неукоснительно следовал указаниям тех, кто превосходил его по возрасту, статусу, служебному положению. По сути, все наставления и поучения, которые повторяли эти люди, можно было легко пересчитать по пальцам двух рук, и большую их часть составляли те же теоремы и формулы: «упорным трудом можно и пест до иглы сточить», «добро воздастся добром, а коли посеешь ветер – пожнешь бурю», «послушный и смирный непременно добьется успеха»…

Несколько десятков лет закалки превратили его в человека исключительно прямого и честного, в работе он не допускал ни малейшей оплошности, в жизни был требователен к себе и неизменно строго придерживался правил – даже качая мышцы груди и пресса в спортзале, всегда выполнял комплекс из одних и тех же упражнений без малейших вариаций. Что касается любви, то нельзя сказать, что он понимал ее как прекрасное чувство, для него она скорее была испытанием на прочность: если любишь кого-то – люби до конца, нужно только подождать, и цветы распустятся.

Однако, если на извилистой горной дороге упорно двигаться по прямой, результат может быть только один – неизбежно упадешь и переломаешь все кости. Ян Бин не стал исключением, и к тому же чем тверже тело, тем легче оно разлетается на кровавые клочья при столкновении с реальностью. На работе он отказывался от красных конвертов, отказывался от комиссионных, отказывался снимать репортажи о фейковых новостях. Начальники с одной стороны хлопали его по плечу, хвалили за верность партийным принципам и призывали всех сотрудников телеканала следовать его примеру, а с другой – постоянно препятствовали его продвижению по службе. В жизни он на дух не переносил все эти бесконечные банкеты, сборы на подарки, визиты к родственникам, налаживание связей с нужными людьми – в итоге, дойдя до предела, он окончательно разорвал все контакты с друзьями и родными, и когда этот великан шел по улице, даже бездомные собаки не хотели приближаться к нему. С личной жизнью у него все обстояло еще печальнее: женщина, в которую он был влюблен двадцать лет, овдовела, но так и не проявила к нему никакого интереса, да еще и познакомила его со своей двоюродной сестрой. Разумеется, скорее всего, она действовала из лучших побуждений, не желая, чтобы он оставался в одиночестве, но он воспринял ее поступок не только как окончательный отказ, но и как чудовищное оскорбление его долгой и преданной любви…

Несколькими месяцами раньше он приехал в провинцию А делать репортаж о благотворительном фонде «Любящие сердца», там ему был оказан радушный прием, постоянно и настойчиво угощали вином. Он перебрал, во хмелю вспомнил все свои жизненные проблемы и неурядицы и невольно разрыдался; с трудом держась на ногах, он добрался до своего номера в гостинице, где обнаружил в своей постели красивую сексуальную девушку… Только после он узнал, что она несовершеннолетняя, но сожалеть о случившемся было уже поздно.

Вечером того дня, когда он вернулся в Пинчжоу, он пришел на берег Далинхэ, сел на сырой и пропахший рыбой песок и, глядя на расстилающуюся водную гладь перед собой, вспоминал перипетии своей жизни, сорок с лишним лет, вычерченные по линейке, вспоминал те впустую потраченные годы, упорство и твердость, приведшие к провалу, вспоминал ту юную красавицу и внезапно осознал, что гнев, клокочущий у него внутри, сродни обиде девственницы, лишенной невинности, и чем больше он думал об этом, тем смешнее ему становилось. Внезапно он крикнул катящимся волнам Далинхэ: «Ян-Болван!». Всю жизнь он терпеть не мог свое прозвище, а сейчас от этого крика на душе у него стало так радостно, так спокойно. Тогда он встал и крикнул еще раз, чувствуя, как часть тяжелой и твердой чешуи отвалилась от его тела, и ему тотчас же стало немного легче, он невольно улыбнулся и крикнул снова – отвалился еще кусок чешуи, стало еще чуть легче, и он снова улыбнулся… Когда он накричался и его тело оказалось полностью свободным от панциря, его охватило радостное ликование, будто бы он родился вновь, и от радости из глаз хлынули слезы.

Он больше не Ян-Болван.

Месяц назад у него на пороге появились люди из благотворительного фонда «Любящие сердца» и сказали, что он должен якобы по работе прийти в Городскую детскую больницу в старом районе Пинчжоу, после чего проникнуть в отделение интенсивной терапии и вступить в контакт с уже знакомой ему девушкой. Хотя визитеры не посвящали Ян Бина в детали своего плана, он сразу заподозрил неладное и ответил резким отказом. Тогда они продемонстрировали ему видеозапись, где он в гостиничном номере нагишом обнимается с той девушкой. Он так и остолбенел от изумления, только сейчас сообразив, что это «зачитываемое благое деяние»[71] фонд «Любящие сердца» совершил, чтобы иметь на руках козырь, который прямо сейчас позволит им заполучить его голову. Оказавшись в безвыходной ситуации, он под предлогом необходимости взять интервью тайком прошел к дверям отделения интенсивной терапии и там во второй раз встретился с той девушкой. Не в силах противостоять ее соблазнительным чарам, он увлек ее в комнату отдыха для жарких поцелуев, где их случайно заметила Мяо Сяоцинь… К счастью, а может быть, к несчастью, в тот день Чжоу Юнь пригласила его пообедать вместе с ней и ее сестрой в ресторанчик неподалеку. После внезапного звонка Ли Хэцин Чжоу Юнь растерянно сказала: «Ли Хэцин считает, что она обнаружила доказательства „бесстыдного блуда“, говорит, „все черным по белому“, просит меня как можно скорее прийти на отделение интенсивной терапии». Ян Бин сразу же почуял, что все это имеет к нему непосредственное отношение. Когда Чжоу Юнь ушла, сказал, что ему якобы нужно сделать рабочий звонок и вышел из ресторана, вернулся в больницу и проскользнул на второй этаж. Сначала Ян Бин намеревался на коленях молить Чжоу Юнь о прощении – кто знал, что Гун Жун перехватит Чжоу Юнь по пути и она отправится в палату реанимации спасать ребенка, – но он обнаружил на втором этаже только Ли Хэцин, сидевшую на посту у двери на отделение интенсивной терапии. Завидев его, она принялась язвительно насмехаться, шутила, что захотел старый бык пощипать молоденькой травки. Он сделал вид, что ничего не понимает, отчего Ли Хэцин еще больше разозлилась и послала его посмотреть, что написано на доске в комнате отдыха. Он взглянул на доску, и вся кровь разом тотчас же хлынула в голову: «Хань Шуанцзян и Ян-Баран поцелуйчики!»

Позже он узнал, что Мяо Сяоцинь, увидевшая их вдвоем, донимала Хань Шуанцзян, постоянно спрашивая, кто это был там с ней, и Хань Шуанцзян пришлось назвать ей его прозвище. Никто и не думал, что Мяо Сяоцинь придет в голову написать такое на доске, и, хотя в прозвище Ян Бина она сделала ошибку, все прекрасно поняли бы, кто имеется в виду.

За связь с несовершеннолетней можно было лишиться работы – и это еще, считай, легко отделался, а могло и так случиться, что пришлось бы хлебать тюремную баланду. Бо́льшую часть своей жизни он и так влачил жалкое существование, как придорожный камень, не хватало еще утонуть в грязи! Вспомнив, какой длинный язык у Ли Хэцин, он, стиснув зубы, пошел на склад оборудования и лекарств, надел перчатки и бахилы, выбрал самый острый скальпель…

Убив Ли Хэцин, он хотел стереть надпись, но она была сделана масляным маркером – если высохла, то уже не стереть. Для того чтобы никто из проходящих по коридору случайно не увидел написанное, он решил развернуть доску, но, как и сказал Лао Чжан, она оказалась слишком длинной и сделать это внутри комнаты отдыха у него не вышло. Оставалось только вытащить ее в коридор, повернуть и затолкать обратно – вероятно, именно во время этой панической операции нижний угол металлической рамы ударился о дверь.

Затем он со всех ног побежал обратно в ресторан и продолжил обед с Юань Шуйжу. Поскольку Ян Бин выглядел абсолютно спокойным, она ничего не заподозрила, а полиция, проводя расследование, не слишком старалась вникать в детали, а рубила только толстые ветви и собирала большие листья и с самого начала исключила его из круга возможных подозреваемых как «отсутствовавшего в больнице». К тому же Хань Шуанцзян по его указанию строго запретила Мяо Сяоцинь рассказывать об этом еще кому-либо, поэтому никто не смог обнаружить связь между убийством Ли Хэцин и детьми, находящимися на отделении интенсивной терапии.

Несмотря на это, несколько дней после убийства он жил как пуганая ворона, каждую ночь ему снился кошмар, как на его запястьях защелкиваются наручники, всякий раз, когда в дверь его квартиры стучался курьер, он готов был выпрыгнуть из окна… Но постепенно все поутихло, и тогда он отважился подняться на второй этаж, где, кивнув полицейскому, охранявшему место преступления, вошел в комнату отдыха и при помощи сильной кислоты вытравил злополучную надпись, из-за которой на его руках теперь была кровь.

В благотворительном фонде «Любящие сердца» догадались о том, кто убил Ли Хэцин, и еще сильнее давили на него, но, поскольку после случившегося к детям на отделении интенсивной терапии были приставлены двое сотрудников полиции, задача существенно усложнилась. «Любящие сердца» переложили на Ян Бина всю ответственность и заявили: если он откажется помочь им избавиться от этих детей, то обо всех его преступлениях станет известно широкой общественности.

Если подумать, человеческая жизнь правда странная штука: зачастую вспоминаешь о том, что надо бы натянуть поводья, только когда твой конь уже летит с обрыва в пропасть, но никак не раньше. Когда люди из фонда «Любящие сердца» впервые разыскали его и начали шантажировать видеозаписью с Хань Шуанцзян, еще можно было прийти с повинной; когда обнаружили надпись, сделанную Мяо Сяоцинь на доске, еще можно было, стиснув зубы, сознаться в своем проступке – в худшем случае этот скандал навечно покрыл бы несмываемым позором его доброе имя; но после убийства Ли Хэцин все пути назад оказались отрезаны… Раз уж ступил на борт пиратской джонки, то держись подальше от берега!

Он решительно взялся за планирование преступления. Как и говорил Лао Чжан, благодаря многолетней работе в детской больнице Ян Бин как свои пять пальцев знал, какими ресурсами располагает отделение неотложной помощи и как там организованы рабочие процессы; еще лучше он был осведомлен о распределении сил полиции на время проведения торжественной церемонии в новом районе и способах реагирования, предусмотренных на случай экстренных ситуаций, поэтому был абсолютно уверен в своем плане.

Для успешного осуществления задуманного он обзавелся телефоном с «космической картой»[72] и отправил СМС своей сообщнице Хань Шуанцзян, велел сразу же докладывать ему о возникновении непредвиденных ситуаций, а о последнем пункте плана ей, разумеется, знать было совершенно незачем… Он никак не мог предвидеть, что на полпути вдруг как из-под земли появится этот старик-уборщик! Он буравил Лао Чжана взглядом, полным ненависти: этот ничтожный человечишка, на которого он всегда смотрел, как на муравья, раз за разом срывал его планы и в итоге расстроил весь замысел – как же он ему отвратителен! А еще сильнее он ненавидел его за то, что своим рассказом Лао Чжан попал в самую точку, разгадал каждый из его обманных ходов, каждый шаг, каждую мысль, будто бы весь вечер невидимым шел у него за спиной, словно бесплотный дух следил за каждым его жестом, каждым движением, а он этого даже не почувствовал!

Он мельком взглянул под ноги Лао Чжану: на серебристом снегу были следы и вдобавок легкая, но тем не менее четко различимая тень.

Выходит, он все-таки человек, а не демон, но как же он раскрыл это сложное и запутанное дело, да еще и за такое короткое время, разобрался во всем вплоть до мельчайших деталей, словно бы видел насквозь все его нутро?!

– Ян Бин, – неожиданно заговорил Лао Чжан. – Я рассказал все о твоих сегодняшних преступлениях, от начала до конца, все перед тобой как на ладони – надеюсь, ты сдержишь слово, признаешь свою вину и сдашься.

Ян Бин усмехнулся, от отчаяния улыбка вышла совсем невеселой:

– Сдержать свое слово, разумеется… Но ты, похоже, кое-что забыл.

– Что?

– Доказательства, – слово прозвучало четко и резко, будто удар тяжелым молотком. – Я ведь сказал, что ты еще должен предоставить мне убедительные доказательства.

Кружились в танце снежинки, легкие, как птичий пух, но не было слышно ни звука, весь мир погрузился в странное безмолвие.

Лао Чжан не сводил глаз с Ян Бина, в его взгляде теплилось очень сложное чувство, было трудно определить – это бессилие или замешательство.

В этот миг Ян Бина осенило, его лицо, нахмуренное и напряженное с того момента, как он увидел Лао Чжана, разом расслабилось, и на нем проступила ехидная улыбка:

– Выходит, у тебя нет совсем никаких доказательств?

Лао Чжан молчал.

Ян Бин рассвирипел:

– Ты тут битый час трепал языком, а оказывается, все это не стоит и миски пресной лапши! Можно подумать, мне больше нечем заняться, кроме как слушать твои пустые россказни! Убирайся отсюда, катись к своим швабрам!

Лао Чжан отрицательно покачал головой.

– В чем дело? Ты еще собираешься со мной спорить?

– Нет.

– Тогда чего ты дожидаешься?

– Только если я не уйду, доказательства появятся.

Эта мимоходом оброненная фраза раскатом грома отозвалась в голове Ян Бина, и от потрясения он опешил.

«И правда, если он уйдет, я смогу привести в действие то смертоносное устройство, а если нет, то он сам станет свидетелем моего преступления.

А я уже и так много времени потерял на болтовню с этим человеком, если еще помедлить, то неизвестно, как все может обернуться. Не уйдет – ну и ладно, я больше не могу с этим тянуть!

Выходит, он знает даже о моей истинной цели и о том, каким способом я собираюсь совершить это убийство?»

Снежинки беспорядочно мельтешили перед глазами, как сплошной черно-белый цифровой шум на экране ненастроенного телевизора. Голова, припорошенная снегом, становилась все тяжелее, ноги подгибались, так что он едва не рухнул на колени, с трудом выпрямив шею, но, взглянув в лицо уборщика, заметил пару ясных глаз, спокойно наблюдавших за ним. Присмотревшись, в самой их глубине он различил грусть, словно бы этот взгляд говорил: я ждал так долго, а твой спектакль, над которым ты ломал голову, все еще идет так, как я и думал, все так предсказуемо, никаких сюрпризов… поэтому лучше признай свое поражение!

Тогда плечи Ян Бина бессильно опустились, и с горькой улыбкой он тихо спросил:

– Получается, включить тогда свет в школе и заставить меня бросить машину и сбежать – тоже твоя идея?