В тот год Чжоу Юнь исполнилось пять лет – маленькая девочка с волосами, собранными в два барашка по бокам головы. Из-за тяжелого ревмокардита лицо ее уже стало зеленовато-бледным, а губы фиолетовыми, ей было тяжело даже просто ходить, родители обращались к врачам в больницах Пинчжоу и центрального города провинции, но лучше не становилось; тогда они приняли решение отвезти дочь в Пекин.

«Папа и мама везли меня в Пекин, и думали так же, как и многие родители неизлечимо больных детей думают сейчас: поедем в Пекин, даже если и там не смогут вылечить, нам не о чем будет жалеть».

В Пекине ее сразу положили в детскую больницу, но не потому, что вечно переполненная больница вдруг чудесным образом расширилась и приросла свободными местами, а потому, что окружающий хаос привел к сбою в ее работе. Врачей массово сократили, много койко-мест пустовало. Одновременно с этим не хватало персонала, осуществляющего уход за детьми, и несколько дней девочке пришлось провести в палате в ожидании, никто ею не интересовался, и ей оставалось только вместе с другими детьми, лежавшими в больнице, припав к окну, смотреть, как ветер гоняет по мостовым разноцветные листы бумаги, исписанной большими черными иероглифами. Приближалась зима, у нее то и дело повышалась температура, день ото дня она все слабела, дышать становилось все тяжелее; созерцая шеренгу начисто облетевших деревьев за окном, она впервые своей детской душой ощутила печаль увядания.

В конце концов к ней все-таки пришел врач: после осмотра он подтвердил диагноз «ревмокардит». Из наличия сердечной недостаточности, влажных хрипов в легких, увеличения печени, признаков кислородного голодания и других симптомов следовало, что состояние ее крайне тяжелое. После медицинского консилиума ей назначили препараты дигиталиса, кислородную терапию, диуретики, антибиотики и другие лекарства и процедуры, а также на те периоды, когда у нее поднималась температура, прописали кортикостероиды, но все это не возымело положительного эффекта.

Однажды в палате вдруг появился врач-смотритель.

Врач-смотритель – это самая низшая должность в медицинской иерархии, в его основные обязанности входит оформление поступающих на лечение больных, ведение записей о течении болезни, исполнение распоряжений лечащего врача и других специалистов более высокого уровня, осуществление некоторых манипуляций у постели больного и тому подобная работа, обычно выполняемая молодыми врачами, только что закончившими обучение в медицинском вузе.

Но этот врач-смотритель оказался седовласым стариком в очках в черной оправе на худом лице. На вид ему было больше семидесяти лет. В тот день, когда он впервые пришел в палату, его сопровождал мужчина с красной повязкой на рукаве, который с грозным видом отчитал его и вышел; старик спокойно выслушал его и, когда тот скрылся за дверью, обернулся к малышам, находившимся в палате; его лицо лучилось добротой и лаской.

«Никогда не забуду его улыбку. Когда я потом вспоминала ее, она казалась мне такой радостной, такой по-детски открытой, как будто бы говорящей: „Итак, мои маленькие друзья, я наконец-то снова с вами!“»

Это и был дедушка Чжу – иероглифом «чжу» (как «киноварь») был подписал его портрет, нарисованный одним из малышей, лежавших в больнице, этот рисунок попал на глаза Чжоу Юнь, и она его запомнила.

Все дети в палате обожали дедушку Чжу; несмотря на то что ему шел уже восьмой десяток, он каждый день приходил в больницу раньше всех и последним уходил вечером.

С его морщинистого лица никогда не сходила улыбка, и ни разу на нем не мелькнуло ни тени раздражения или безразличия. Когда кто-то из детей плакал или капризничал, он всегда терпеливо уговаривал детей принять лекарство, не брезговал выносить и мыть их горшки. Перед тем как выполнить перкуссию легких или просто прикоснуться к ребенку, согревал руки в теплой воде или на батарее. Когда кто-то, грустя по дому, начинал распускать нюни, дедушка Чжу рассказывал сказки, мастерил забавные поделки или показывал фокусы, чтобы развеселить малыша. А еще он прекрасно играл на скрипке. Бывало, после ужина, когда за окном сгущалась вечерняя мгла, маленькие больные собирались вместе в палате, некоторые приподнимались на постелях, некоторые усаживались на расставленных в ряд белых деревянных табуреточках и слушали скрипку дедушки Чжу. Он играл «Я люблю ворота Тяньаньмэнь», «Наша отчизна – цветущий сад» и еще «Самое славное дело – труд», «Молодые сосны», а иногда он плотно закрывал двери и окна в палате и играл иностранные мелодии, все очень красивые. Чтобы дети, которые не имели возможности выйти во двор, могли подвигаться, дедушка Чжу придумывал веселые игры «Паровоз», «Перетягивание скамейки», «Лягушата переходят дорогу», и палату наполняли звуки, напоминающие паровозные гудки, и пыхтение, взрывы смеха, звонкого и нежного, как молодой лотос, и частью всего этого была сияющая от радости Чжоу Юнь.

«Иногда мне кажется, что дедушка Чжу был не нашим врачом, а нашим „старшим другом“, с которым мы вместе лежали в больнице, вместе жили, вместе играли».

Однако внимательная Чжоу Юнь заметила, что дедушка Чжу нездоров: каждый день на обед он мог съесть только немного отварной капусты. Он страдал от болезни желудка, и особенно в холода ему бывало так плохо, что он не мог даже разогнуться. Но даже тогда этот человек с красной повязкой на рукаве приказывал ему ежедневно привозить детей из больничной палаты в амбулаторию на обследование, а потом возвращать их обратно.

«Раньше из амбулатории в стационар можно было попасть, пройдя по коридору, но в то время, из опасения, что кто-то может проникнуть в больницу и угрожать безопасности находящихся там детей, проход был перегорожен кирпичной стеной, и поэтому если кому-то из маленьких больных требовалось обследование на громоздком медицинском оборудовании, то, чтобы оказаться в амбулатории, приходилось спускаться и огибать здание с южной стороны, проходя через небольшой садик. Эта дорога не отнимала много времени, но некоторые дети были так тяжело больны, что даже ходили с трудом, а если на улице дул холодный ветер или шел снег, то от малейшего переохлаждения им могло стать еще хуже. Дедушка Чжу раздобыл где-то маленькую тележку, приспособил по ее краям деревянные дощечки, а из стальных полос сделал дуги, обтянул их сверху прозрачной пленкой и на этой тележке отвозил в амбулаторию детей, которым требовалось обследование, а потом тем же способом доставлял их обратно в стационар. И так раз за разом, и в ветер, и в снег, со своим больным желудком, он, крепко вцепившись в рукоятки тележки и согнувшись всем своим рослым телом, как креветка, брел, с трудом переставляя ноги по глубокому снегу, и никогда ни на что не жаловался и ни разу не опрокинул нас на землю…

Если говорить о Чжоу Юнь, то самым большим благодеянием было для нее то, что, пристально наблюдая за течением ее болезни, дедушка Чжу заподозрил, что она страдает не от ревмокардита, а от системной красной волчанки. «Сорок лет назад об этом заболевании еще не было известно медикам так много, как сейчас, кроме того, его внешние проявления очень похожи на ревмокардит, и даже методы, используемые для лечения ревмокардита, могут приносить некоторую пользу и при системной красной волчанке, из-за чего так долго продержался ошибочный диагноз. К счастью, дедушка Чжу, со своим богатым опытом, обратил внимание, что, когда меня лихорадит, у меня на щеках появляется характерный румянец – «волчаночная бабочка», сообщил об этом вышестоящим врачам и убедил их пересмотреть диагноз. В результате выяснилось, что я действительно страдаю системной красной волчанкой, а после назначения достаточных доз гормональных препаратов я быстро пошла на поправку».

Однажды вечером, незадолго до того, как Чжоу Юнь выписали из больницы, дедушка Чжу, укладывая детей спать, беседовал со своим старым другом, специально приехавшим навестить его. Друг дедушки Чжу носил европейский костюм, что в то время было редкостью, поэтому хорошо запомнилось Чжоу Юнь, притворяющейся спящей на кровати поблизости, но еще крепче она запомнила тот откровенный разговор, который вели два старика, освещаемые древней лампой с зеленым абажуром. С тех пор минуло много лет, она уже не сможет вспомнить точно каждую фразу и каждое слово, но, возможно, потому, что она на протяжении сорока лет то и дело возвращалась к этому, она сохранила в памяти бо́льшую его часть.

– Я слышал, тебя тоже избивали? – спросил старик в европейском костюме.

– До это не дошло, но «самолетом полетать»[58] несколько раз пришлось.

– Как они могли так обращаться с пожилым человеком?! – Старик в европейском костюме сердито поохал и тихим голосом продолжил: – Старые друзья из детской больницы Бостона просили тебе кланяться и сказать, что будут рады, если ты приедешь к ним работать.

– Нет, я не могу уехать отсюда. Если я уеду, что станет с этими детьми? – помотал головой дедушка Чжу. – Если бы я собирался остаться в США, то остался бы еще тогда, сорок лет назад.

– И чем ты собираешься заниматься здесь? Продолжать работать врачом-смотрителем?

– А что плохого в этой работе? Я много лет не имел такой возможности, как сейчас, целыми днями находиться рядом с моими маленькими пациентами, которым я нужен.

– Но от тебя будет намного больше пользы, если ты будешь трудиться в нормальных условиях, а не здесь, где тебя уже запирали в подвале инфекционной больницы, где тебя заставляли спать на холодном сыром полу, выдавали тебе метлу и отправляли убирать туалеты и уже после освобождения не оставляют попыток унизить тебя и втоптать в грязь, а тебе ведь уже за семьдесят, мой друг!

В палате повисла тишина.

Чжоу Юнь украдкой следила за ними через решетку кровати: на лице старика в европейском костюме читались невыразимые страдания. Взгляд дедушки Чжу, напротив, оставался чистым и спокойным, будто все сказанное беспокоило его не больше, чем снежинки, упавшие с плеч.

Долгое время спустя дедушка Чжу осторожно пододвинул свой стул и сел еще ближе к старику в костюме, потом едва слышно произнес:

– Лао Лю, скоро ведь будет сорок лет, с тех пор как мы с тобой виделись в последний раз, а помнишь, почему мы тогда выбрали педиатрию делом жизни? «Хочешь понять, сильно ли государство, – смотри на детей, слабые дети – слабая страна, сильные дети – сильная страна». Когда мы учились за границей, тебя все больше разочаровывало положение дел в Китае, и в конце концов ты решил остаться в Америке, а я выбрал вернуться. Для врачей не существует национальности, но я не смог оставить отечество, не смог оставить ту землю, которая родила меня и вскормила. Вот я стою на палубе парохода «Европа», а ты с причала машешь мне на прощание рукой – мне кажется, что это было вчера…

В 1932 году я покинул США и отправился через Атлантический океан на восток, я посетил Институт Пастера во Франции, Государственный институт сывороток в Дании, детскую больницу в Бирмингеме, потом побывал на Третьей международной конференции педиатров в Лондоне, а затем сел на корабль, выходящий из Марселя, чтобы вернуться на родину. Когда мы пересекали Тихий океан, я целыми днями созерцал лазурные волны, и на сердце у меня было очень неспокойно. Я думал, что вернусь в Китай и займусь внедрением самых передовых технологий и оборудования, создам в Азии детскую больницу, соответствующую мировым стандартам, преодолею многие проблемы, стоящие перед современной медициной, к славе и чести моей родины…

Как только я сошел на берег в Шанхае, как меня отыскали коллеги; они надеялись, что я смогу продвинуться за счет того, чему научился за границей, я же считал это своим священным долгом, но не лучше ли вместо пустых разглагольствований поучиться на практике? – и я начал бесплатно принимать больных в местной детской больнице. Но какими болезнями страдали дети, которых я осматривал всю неделю? Церебральный паралич, развившийся по той причине, что, когда у ребенка поднялась температура, в семье не было денег на лекарства или его неправильно лечили народными средствами; паразитарные болезни из-за ужасных санитарных условий, небольшие раны, которые не продезинфицировали вовремя, от чего развилось заражение и пришлось прибегнуть к ампутации конечности; нарывы в углах рта из-за плохого питания, цинга, слепота из-за дефицита витамина А… Корень всех этих болезней не в болезнях как таковых, а в невежестве и нищете… Глядя на солнечные блики на воде Хуанпу[59], я внезапно словно бы очнулся ото сна. Ты знаешь, в том месте, где желтая речная вода впадает в голубое море, между ними иногда отчетливо видна разница, и я подумал: врач может излечить тяжелые и редкие болезни, и это несомненно принесет ему великую славу, но если я оказался на этой стороне устья реки, то в моем сердце должна быть и другая забота – как сделать медицину доступной для всех, так, чтобы каждый бедняк мог позволить себе лечение.

По возвращении в Бэйпин[60] мы с парой друзей открыли детскую больницу. Начали с шести коек и тринадцати сотрудников и потихоньку расширялись. С самого первого дня мы решили, что не будем разделять пациентов на богатых и бедных, будем в равной степени заботиться обо всех. Мы договорились между собой: если видим, что ребенок худой как скелет, а родители одеты в лохмотья, то на бланке рецепта делаем пометку «Free», и тогда они могут получить бесплатные лекарства, капельницы, инъекции, необходимую экстренную помощь. Многие коллеги насмехались над нами, что мы затеяли убыточный бизнес, но с того времени, когда я только начал изучать медицину, я непреклонно держался точки зрения, что медицина – это не бизнес и никогда им не станет, а тот, кто воспринимает спасение людей и излечение болезней как способ заработать, не достоин того, чтобы носить белый халат!

Но в ту тяжелую для страны пору все мечты и идеалы были в щепки разнесены артиллерийским огнем у моста Лугоуцяо[61]. После событий 7 июля Бэйпин оказался в оккупации; ты вовек не догадаешься, с какой болезнью нам приходилось иметь дело в течение тех восьми лет – с голодными отеками! Однажды ко мне привели ребенка, который уже несколько дней не мог сходить по-большому, он мучился от невыносимой боли, слабительные, клизмы – ничего не помогало, в результате мне ничего не оставалось, кроме как рукой вынуть эту пробку, забившую прямую кишку, – это оказался ком из зерновой шелухи и арахисовых шкурок, по твердости уже напоминающий камень… После победы я полагал, что у этой истерзанной нищетой и военной смутой страны наконец появилась надежда, но Национальное правительство не считало необходимым направить хоть сколько-нибудь средств на детскую медицину и здравоохранение, я своими глазами видел, как среди детей все шире распространялись оспа, дифтерия, дизентерия, сыпной тиф и другие опасные для жизни заболевания, которые уже практически не встречались в Европе и США, но свирепствовали в нашей стране. Однажды, в разгар сезона инфекционных заболеваний, я пошел в городскую управу ходатайствовать о закупке в Шанхае партии дешевой отечественной вакцины, чтобы сделать прививки детям из районов высокого риска. В итоге меня уведомили, что делать такого рода прививки в городе разрешено только американской вакциной по цене пять долларов за дозу, цена не обсуждается. Ты знаешь, какой я мягкий и добросердечный человек, но в тот раз я рассердился так, что меня просто трясло от злости. Дети, каждый ребенок, – это же будущее страны, а что они? Они думают только о своей выгоде, о том, как набить свои карманы, никому из них нет дела до будущего этой страны!

Старик в европейском костюме пару раз тихонько кашлянул, чтобы скрыть хлюпающие звуки в горле.

Дедушка Чжу, помолчав немного, продолжил:

– В 1949 году после освобождения Бэйпина ко мне обратился товарищ из Городского управления и очень вежливо поговорил со мной о том, как сделать прививки от инфекционных заболеваний всем детям в городе, а потом и по всей стране. Я очень обрадовался; когда мы обсудили, как вести агитацию, организационные вопросы и методы осуществления этой программы, я вдруг вспомнил о цене и осторожно осведомился, можно ли за счет средств городского бюджета снизить стоимость прививки вдвое. Я думал, у нового правительства в ситуации, когда нужно исправить столько разрушенного и запущенного, много статей расходов, и, если удастся компенсировать хотя бы половину стоимости, будет уже очень хорошо, но тот товарищ сказал мне: «Руководство уже приняло решение, все дети в городе будут привиты от инфекционных заболеваний бесплатно», – ты можешь себе представить, что я тогда почувствовал?! Я не припомню другого такого дня, когда так возвращался домой. Я шел на заплетающихся ногах, налетая на столбы и деревья, и, глядя на пробегающих мимо детей, думал: как хорошо, как хорошо, что эта страна наконец задумалась о своем будущем, у нее наконец появилась надежда…

Затем Городское управление разом выделило шестьдесят тысяч юаней на детское здравоохранение, да еще профинансировало строительство в Фусинмэнь этой лучшей в стране детской больницы, расположенной на участке площадью 35 000 квадратных метров, – а ты знаешь, на сколько мест эта больница? На семьсот пятьдесят! Это на 350 мест больше, чем бостонская детская больница! И за очень короткое время мы, как и планировали, распространили программу бесплатной вакцинации по всей стране, мы взяли под контроль эпидемии кори, от которых страдал Старый Китай[62], мы покончили с черной оспой, возвратным тифом, смертность от пневмоний, вызванных инфекционным паротитом, снизилась с 20 % до 10 %, смертность от токсической дизентерии упала с 30 % до 5 %, а смертность от токсической диспепсии – с 20 % до 1 %! Сочетая методики западной и китайской медицины, мы добились значительного роста доли выздоровлений среди заболевших вирусным энцефалитом и одновременно с этим достигли блестящих успехов и вышли на мировой уровень в лечении и профилактике детских лейкозов и в исследованиях врожденного иммунитета, и честолюбивые помыслы, которые я лелеял, пересекая Тихий океан, и то, о чем я мечтал в устье Хуанпу, – в Новом Китае все это постепенно становилось реальностью…

– А что сейчас? – перебил дедушку Чжу старик в европейском костюме и устремил взгляд за окно.

За окном была непроглядная тьма, дедушка Чжу поднялся, подошел к окну и долго стоял, глядя в ночь, потом неторопливо произнес:

– Все это как лихорадка у маленького ребенка, все те же симптомы – потеря сознания, судороги, бред… но это все временно, это пройдет, обязательно пройдет, и, когда жар отступит, ребенок станет еще здоровее, еще сильнее, а его иммунная система – еще крепче, чем раньше.

– Я не буду спорить с тобой, однажды непременно наступит день, и порядок восстановится, и разум восторжествует, но как насчет тебя самого? – сказал старик в европейском костюме. – Ты не думал о своей судьбе? В прошлом, возможно, были и взлеты, и падения, но посреди этой вселенской катастрофы все именно так, как они и говорят: «старый мир не возродится снова».

– «Пролей на землю воду – и увидишь: потоки разными путями устремятся. Так каждому из нас назначен свой удел, но стоит ли печали предаваться?» – тихо продекламировал дедушка Чжу и, повернувшись к старику в костюме, спокойно произнес: – Лао Лю, что только не выпало пережить людям нашего поколения – страна в руинах, люди гибнут, жена сгинула, дети разбрелись – чего мы еще не видели? Я уже в годах, не говоря о том, что кое-что уже понял и уразумел. Я дожил до тех лет, когда спокойно встречаешь все жизненные невзгоды, последние два года чем тяжелее становилось, тем чаще я вспоминал, как, еще сам будучи ребенком в школе, раз за разом читал вслух «Беседы и суждения». Две тысячи лет назад Конфуций уже предвидел те испытания, которые ждут образованных людей в последующие века, и оставил нам в наказ одну фразу, потрясающую своим величием и глубиной.

– Какую?

– «Устремления достойного человека должны быть высоки, а дух тверд, ибо ноша его тяжела, а путь долог».

Где-то на второй день после этого разговора дедушка Чжу снова взял скрипку и начал играть восхитительную мелодию. Это была не детская песня, такой музыки Чжоу Юнь никогда до этого не слышала – затаенная печаль, затем гнев, рождающийся из скорби и безысходности, и в конце стремительный взлет и торжественная мощь, без конца и без края, как сверкающая бликами водная гладь…

Несколько десятков лет подряд отзвуки той мелодии то и дело звучали в голове Чжоу Юнь, она хотела найти ее, услышать снова, но так и не нашла и не послушала. И только позже, когда на экраны вышла картина Чжана Имоу «Возвращение домой», она с коллегами отправилась в кинотеатр, и в тот момент, когда главный герой картины – Лу Яньши – заиграл на пианино, чтобы пробудить в душе своей жены воспоминания, Чжоу Юнь разрыдалась – ведь это была та самая мелодия, которую играл дедушка Чжу. Она не смогла дождаться окончания фильма и выбежала из кинозала, чтобы выяснить, что это за музыка, – оказалось, что это заглавная мелодия из старого фильма, вышедшего в Шанхае в тридцатые годы прошлого века, – «Песня рыбаков».

Никто не знает – когда дедушка Чжу играл на скрипке эту мелодию, виделся ли ему в тот момент неясный силуэт высокого и стройного молодого человека, стоящего на берегу реки Хуанпу?

Чжоу Юнь выздоровела, окончила институт, пошла работать, зажила незатейливой простой жизнью обычного человека, но не оставляла мысли однажды поехать в Пекин проведать дедушку Чжу, чтобы он увидел, какой она выросла, но все откладывала это из-за занятости. Она оправдывалась перед собой тем, что дедушка Чжу вылечил такое великое множество детей, что уже давно позабыл о той маленькой девочке, которая однажды в те тяжелые годы, сидя на больничной кровати, слушала, как он играет на скрипке, да и какая в этом необходимость… Когда она сама стала педиатром, то поняла, что главная мечта детского врача на самом деле состоит в том, чтобы никогда снова не пришлось говорить «до свидания» тем маленьким пациентами, которых он когда-то вылечил…

Но она всегда помнила о дедушке Чжу, о том, как он отдавал больным детям все свое сердце, все свои помыслы и любовь, она никогда не забывала об этом, и это заставляло ее в невыносимо трудной работе врача неотложной помощи всегда оставаться доброжелательной и отзывчивой: даже в моменты смертельной усталости она ни разу не рассердилась на ребенка, ни разу не сказала грубого слова, а оставалась неизменно ласковой и чуткой.

Только когда папа Юань Юань отправился на борьбу с эпидемией в южных регионах и по дороге домой погиб, спасая людей, а его имя исчезло из списков представленных к наградам на торжественной церемонии, те идеалы, в которые она неуклонно верила до этого, пошатнулись, а все принципы, которым она следовала, оказались под сомнением – ведь если «они всегда побеждают», то за что нам бороться? Такая огромная тяжесть на душе причиняла ей невыносимые страдания, и, оказавшись на самом дне беспросветной тоски и утратив все привычные ориентиры, она в тайне от всех купила билет на поезд до Пекина и поехала в столичную детскую больницу на поиски дедушки Чжу.

Даже без специальных подсчетов можно было догадаться, что дедушка Чжу, скорее всего, давно уже покинул этот мир, но она хотела наконец узнать, кем он был, выстоял ли он в той вселенской катастрофе…

Оказавшись в Пекинской детской больнице, она разыскала дирекцию, рассказала о том, как лечилась здесь сорок лет назад, и осведомилась, можно ли узнать в архиве, работал ли здесь такой старый врач. Сотрудник больницы поискал и сказал, что врач по фамилии Чжу есть, но он совсем не подходит под ее описание «и невозможно, чтобы был врачом-смотрителем семидесяти с лишним лет».

«Тогда, может быть, поискать среди административных работников или сотрудников других подразделений, может быть, его временно направили в стационар присматривать за детьми? Если вас не затруднит, проверьте, пожалуйста».

И снова поиск не дал никаких результатов.

Чжоу Юнь была в отчаянии и в растерянности брела по больнице, как сухая травинка, влекомая ветром. Эта самая большая детская больница в Азии сейчас уже стала Национальным педиатрическим центром, и корпус отделения неотложной помощи и амбулаторное отделение представляли собой здания высотой больше десяти этажей, оснащенные настолько современными оборудованием и программным обеспечением, что дух захватывало, – казалось, здесь могут справиться с любым самым сложным случаем. Но тем не менее перед стойкой регистрации на первом этаже стояла такая огромная толпа людей с детьми, что Чжоу Юнь от удивления остановилась как вкопанная: раньше она наивно полагала, что детская больница в Пинчжоу имеет дело с большим потоком пациентов, но здесь творилось действительно что-то невообразимое. Наблюдая за врачами, работающими в смотровых и в палатах, она чувствовала к ним огромное уважение.

Она специально сходила к зданию стационара. Оно выглядел как и раньше – слегка загнутые кверху уголки крыши, узорчатые балюстрады. Стоя на дорожке, которая прежде вела отсюда к амбулатории, она вспомнила силуэт старика, тянущего тележку через снег и ветер, и глаза ее невольно наполнились горячими слезами. Дедушка Чжу, кто же ты? Где же ты?

Только когда на небо выкатилась яркая луна, она поняла, что придется вернуться домой ни с чем, ноги уже ослабели от усталости так, что, казалось, их проварили в кипятке. Она хотела найти неподалеку гостиницу, чтобы переночевать, а наутро вернуться в Пинчжоу, но, поискав и здесь, и там, обнаружила, что нигде нет свободных мест, все номера были заняты родителями с детьми, приехавшими в больницу из разных мест, и даже в парке Наньлишилу к югу от больницы повсюду спали родственники детей, находящихся в больнице: найдя свободный клочок земли, они расстилали матрас и одеяло и так и спали под открытым небом, Чжоу Юнь там даже ногу некуда было поставить. От некуда деваться она вновь вернулась на территорию больницы через западные ворота, нашла глыбу мрамора, села, прислонившись к ней, и, прикрыв глаза, продремала всю ночь.

Ночью зарядил мелкий дождь, она натянула на голову куртку и опять забылась неспокойным сном. Утром следующего дня ее разбудили торопливые шаги родителей, спешащих занять очередь за номерами. Она растерла все еще ноющие икры и колени и поднялась на ноги, набросила на плечи сырую куртку и, уже собравшись идти, почему-то обернулась и мгновенно застыла на месте от потрясения, не в силах даже шелохнуться

Дедушка Чжу, которого она искала целый день, – нет, которого она искала последние сорок лет, – стоял прямо перед ней!

Такой же высокий, такой же худощавый, в скрещенных руках он держал книгу, его внимательный взгляд был полон такой доброты и ласки, словно бы он узнал в ней ту девочку, которая сорок лет назад зачесывала волосы в два барашка, ту малышку, которую он возил в своей тележке и в снег, и в ветер…

Внизу мраморного пьедестала, на котором стояла бронзовая поясная скульптура дедушки Чжу, было высечено: «Основатель современной китайской педиатрии Чжу Футан[63]»

Упав на землю перед бронзовым изваянием, Чжоу Юнь в голос разрыдалась.

В тот миг она снова стала той маленькой, измученной болезнью девочкой, всхлипывающей в его объятиях.