Когда суматоха улеглась, халат Ли Дэяна оказался весь измят, но он, даже не пытаясь разгладить его рукой, как, бывало, делал раньше, опустив голову, направился в смотровую.

Многие родители, издалека наблюдавшие за скандалом, вышли к нему навстречу. Один из них недовольным голосом спросил:

– Доктор, мы уже очень давно ждем. Когда вы наконец посмотрите наших детей?

Ли Дэян скользнул по нему злобным взглядом:

– Вы меня еще торопить будете! Кто здесь врач – вы или я? Я работаю по установленному расписанию, а вы, если ждете осмотра, идите в смотровую и ждите там!

Этот родитель сразу сник, а другие не посмели и рта раскрыть. Они покорно вошли вслед за Ли Дэяном в смотровую.

Глядя на это, Чжоу Юнь вздохнула. Затем, вспомнив, что ей нужно успеть подготовить места для пострадавших детей до того, как вернутся Ху Лайшунь и Чэнь Шаолин, поспешила в палату наблюдения.

Палата наблюдения номер один была рассчитана на двенадцать кроватей. Четыре из них относились к «голубой комнате», еще четыре занимали ученики из кампуса Чаннин, поступившие с пищевым отравлением. На оставшихся четырех тоже сначала лежали дети, но после вооруженного нападения родители решили забрать двоих из них из больницы, несмотря на уговоры врачей и медсестер, – оформили документы на выписку и ушли. Оставались Ван Чжу и та девочка с высокой температурой. Итак, освобождались две кровати, но детей, отравившихся хлором, шестеро; хотя еще неизвестно, насколько сильно каждый из них пострадал, по стандартам детской неотложной помощи их необходимо так же, как и детей, отравившихся нитритами, оставить под врачебным наблюдением как минимум на двадцать четыре часа, поэтому нужны были еще четыре кровати. Да Нань предложила разместить оставшихся детей во внешней части палаты наблюдения номер два, но Чжоу Юнь не согласилась, потому что во внутреннем помещении этой палаты сейчас находилось много детей с респираторными заболеваниями, которым делали ингаляции. Нельзя размещать рядом с ними детей, дыхательные пути у которых уже повреждены воздействием хлора, необходимо исключить возможность перекрестной инфекции, которая только усугубит тяжесть их состояния.

После долгих разговоров было решено разместить оставшихся четверых детей в палате реанимации.

Да Нань пошла готовить кровати. В это время к Чжоу Юнь неожиданно обратилась Цай Вэньсинь и сказала, что хочет вернуться в уездную больницу.

– Но почему? – удивилась Чжоу Юнь. – Вы же видите, у меня здесь правда не хватает рабочих рук!

Цай Вэньсинь мгновение помялась, а потом рассказала, как Ли Дэян недавно обругал ее:

– Он ведь молодой врач, а я, хоть, может быть, и сделала что-то не так, все-таки пожилая женщина. Он так на меня набросился… Не знаю, как мне теперь сохранить лицо, я вам тут просто помогаю, ни на что не рассчитывая, а он еще на мне злобу срывает…

Чжоу Юнь, узнав об этом, сильно рассердилась. Во-первых, потому что Ли Дэян совершенно не берет в расчет интересы общего дела – в таких условиях, когда любая пара рук на вес золота, он еще распекает медсестру из другой больницы, согласившуюся помочь. Во-вторых, Старожил был из далекого горного района, отец его рано умер, и они остались вдвоем с матерью; семья их жила в крайней бедности, а тут еще такая тяжелая болезнь. Поэтому, когда Чжоу Юнь забрала его в «голубую комнату», мать мальчика выбивалась из сил, ухаживая за сыном и одновременно с этим бралась за любую работу, чтобы заработать немного денег: подметала улицы, мыла туалеты, собирала мусор, который можно было сдать на переработку… И этот телефон ей дали врачи, чтобы она могла находить работу. В последние несколько дней ребенку становилось все хуже, врачи уже не видели способа вылечить его, и оставалось только тянуть время. Мать Старожила тоже понимала это, а Ли Дэян сказал ей такие резкие и грубые слова. Это и правда уже слишком!

Чжоу Юнь стоило усилий сдержать гнев. Она сказала несколько теплых фраз Цай Вэньсинь в надежде, что та успокоится и все-таки не уедет обратно, а затем твердым шагом пошла в смотровую, рассчитывая как следует отчитать этого Ли Дэяна, который вдруг начал вести себя как полоумный!

Неожиданно она вспомнила время, когда Старожил только поступил в больницу и Ли Дэян, еще не ставший свидетелем избиения медсестры, заботился об этом несчастном ребенке. Когда мальчику становилось лучше и он был в хорошем настроении, Ли Дэян болтал с ним, говорил, что он обязательно победит болезнь. Когда маленький пациент капризничал и отказывался принимать лекарства, просто молча сидел рядом с его кроватью, растирая его руки, тыльные стороны которых уже загрубели от многочисленных уколов. Когда после операции или курса химиотерапии ребенок вынужден был долгое время проводить в постели, Ли Дэян переворачивал его, протирал ему спину, чтобы не было пролежней… В печальном настроении, навеянном такими воспоминаниями, Чжоу Юнь открыла дверь смотровой, и тут же в барабанные перепонки ударил шум яростной перепалки.

– Твою ж мать, нахал! Как у тебя язык повернулся сказать такое! А еще врач, называется, хрен бесстыжий! Тюрьма по тебе плачет! – выкатив глаза и тыча пальцем в лицо Ли Дэяна, орала женщина, все части тела которой – голени, бедра, корпус, лицо – заплыли жиром так, что фигурой она походила на стопку составленных друг на друга барабанов. Рядом с ней стояла невысокая девочка, по виду ученица средней школы. На шее у нее почему-то был повязан красный галстук. Лицо ее было равнодушным и неподвижным, в носу торчал ватный тампон. На бело-голубой школьной форме на груди виднелось вытянутое пятно крови.

– Давайте без грубости! – Ли Дэян поднялся со своего места. – Я осмотрел ребенка, это не простое носовое кровотечение, а раннее половое развитие! Я сказал вам, что не надо давать ребенку какие попало биодобавки, что не так?

– Какое еще, мать твою налево, раннее половое развитие! Она девственница! Не было у нее ничего раньше! Никогда! Ни с кем! Я тебе обещаю, будешь распускать эти грязные сплетни – я на тебя в суд подам!

– Язык попридержите и посмотрите на ребенка: рост, комплекция, сформированные молочные железы, менструации и еще эти прыщи по всему лицу – а ведь ей только девять лет! Если это не раннее половое развитие, то что? На каком основании вы собираетесь подавать на меня в суд?!

Чжоу Юнь невольно ахнула от удивления, когда услышала, что девочке только девять, и тогда повнимательнее присмотрелась к ней… Действительно, тут не нужно даже измерять уровень половых гормонов. Любому педиатру будет достаточно осмотра, чтобы диагностировать преждевременное половое созревание.

Похоже, эта женщина уже сообразила, что к диагнозу Ли Дэяна не придраться, но клокочущая в толстом животе злоба требовала выхода. Ее рот несколько раз судорожно дернулся, и наконец она нашла повод:

– Я скажу, что ты порочишь нашу традиционную культуру!

Ли Дэян опешил. Он так и замер, недоуменно хлопая глазами, не понимая, что именно она имеет в виду.

– Те добавки, которые мы давали ребенку, ей выписал известный на всю провинцию врач, светило традиционной медицины доктор Цзян! Все его предки служили придворными врачами, и состав его снадобий – это тоже семейный секрет. Туда входят женьшень, астрагал и пчелиное маточное молочко, а ты говоришь, моя дочь заболела, потому что принимала это лекарство. Если это не клевета на нашу традиционную культуру, тогда что?!

Ли Дэян вышел из себя:

– Да плевать я хотел на все эти его семейные рецепты и секретные снадобья! Без государственного регистрационного удостоверения все это фальшивки, а не лекарства…

– Ли Дэян! – раздался окрик Чжоу Юнь. Ли Дэян, словно нажав на аварийный тормоз, тут же осекся на полуслове. Чжоу Юнь подошла к нему и попросила матерящуюся толстуху и ее дочь выйти из смотровой. Затем она убедилась, что ожидающих приема немного и среди них нет нуждающихся в срочной помощи, велела Сунь Фэй-Эр немного замедлить сортировку, а Гиене – подежурить у входа в смотровую, чтобы выкроить несколько минут на разговор с Ли Дэяном.

Чжоу Юнь закрыла дверь, повернула защелку замка, и, хотя за дверью по-прежнему звучал многоголосый шум, в просторном помещении смотровой впервые за весь этот сумасшедший вечер воцарилась тишина.

Ли Дэян бессильно опустился на стул, оперся локтями о колени и долго-долго тер ладонями лицо. Затем поднял голову и, уставив взгляд покрытых сетью кровеносных сосудов глаз на стоящую перед ним Чжоу Юнь, сказал:

– Заведующая, я правда больше не могу… Меня не пугают трудности, не пугает работа на износ, вы это знаете. Когда я только пришел в больницу, я искренне верил, что моих сил, энергии и энтузиазма хватит, чтобы заполнить всю эту комнату. За последний год с лишним я ни разу не просил отпуск по болезни, ни разу не рассердился на ребенка. Все говорят, что больных детей так жаль, но только мы, детские врачи, знаем, что дети в силу своего возраста не могут контролировать свое поведение. Как только им чуть нездоровится, они тут же плачут, шумят, становятся раздражительными и беспокойными, случаются всякие непредвиденные ситуации, а еще и родители стоят рядом и не сводят с тебя глаз, это такое большое напряжение… Но я всегда говорил себе: нужно вылечить ребенка, нужно спасти ребенка, если я смогу это сделать, то оно того стоит! Конечно, были и те, кого было невозможно вылечить, чью жизнь не удалось спасти. Я винил в этом себя, и тогда мое сердце истекало слезами. Я страдал ничуть не меньше, чем все те родители, которые плакали в голос. Но даже если так, им никогда не понять нас. По поводу и без нас бьют, ругают или даже, объединившись с медицинскими экстремистами, приходят сюда, чтобы мучить нас и шантажировать. И ведь никто никогда не встанет на нашу сторону, все будут только уступать, чтобы поскорее замять дело; нам говорят: «Потерпи и забудь», – а все те, кто позволяет себе распускать руки, уходят безнаказанными. А что о нас думают в обществе? Когда случается конфликт между врачом и пациентом, никто даже и не думает разбираться, в чем дело, виноваты всегда мы. Та старая вымогательница все называла меня «волком в белом» – да почему вдруг? У меня что, имени нет? С чего она так на меня взъелась? Зачем оскорблять людей?!

В этот момент в глазах Ли Дэяна блеснули слезы. Чжоу Юнь смотрела на него, не произнося ни слова.

– Это невыносимо, я чувствую себя загнанным, «силки на небе и сети на земле». Я уверен, вы понимаете, о чем я говорю, что это за «силки и сети»… Врач и пациент должны ведь быть соратниками, вместе в одном окопе, рука об руку сражаться с болезнью, а что в итоге? Они вдруг оказываются противниками, направляющими дула ружей друг на друга. В последнее время я не могу спать, устаю на работе как собака, но когда возвращаюсь домой и ложусь на кровать, то так и лежу с открытыми глазами, не могу уснуть. Я не понимаю, заведующая, я правда не понимаю. Сначала я думал как врач: возможно, это потому, что я еще слишком неопытен и не могу вылечить все болезни, родители злятся на меня, и их можно понять. Но разве они у себя на работе, на своих местах, могут сказать, что они всезнающи, всемогущи и безупречны? Медицина тоже не всесильна, и еще очень далеко до момента, когда все болезни будут излечимы, разве они этого не понимают? Потом я попробовал поставить себя на их место: кто из родителей не станет беспокоиться, когда заболел ребенок? Сложно не раздражаться и не сердиться. Но еще я подумал: в жизни ведь случаются неприятности. Опоздаешь – и тебя оштрафуют, едешь – и поцарапаешь машину, купишь поддельный товар, задержится доставка. Почему в таких ситуациях они не начинают сразу ругаться последними словами, не засучивают рукава и не лезут в драку? – Ли Дэян машинально подвинул табурет для пациентов, звякнула железная цепь, привязанная к ножке. – А потом я понял. Наконец мне стало ясно. Дело в том, что мы – врачи, мы образованные, культурные, воспитанные, и они знают – что бы ни произошло, мы не ударим их в ответ, поэтому они могут издеваться над нами как хотят. Потому что у них хватает смелости так себя вести только в двух случаях: если противник слабее их или интеллигентнее их, ведь так? Заведующая, скажите, это так?

Чжоу Юнь по-прежнему молчала.

– Я видел статистику. В нашей стране двести шестьдесят миллионов детей и только сто тысяч детских врачей. Сейчас за каждые три года из профессии уходят в среднем пятнадцать тысяч человек. Почему они уходят? Не только потому, что их среднемесячная зарплата – три-четыре тысячи юаней и год за годом они работают по шестнадцать часов в день, не выдерживая такой нагрузки, а потому что многие не могут рассчитывать хотя бы на минимальное уважение за свой труд. – Ли Дэян несколько раз тяжело вздохнул и тихим голосом продолжил, медленно подбирая слова: – Я не знаю, как вы так много лет продержались в этой смотровой. Я ведь хоть и не говорил, но прекрасно понимаю, что на самом деле кроме всего того, о чем я только что рассуждал, на вас еще ложится нагрузка как на заведующую отделением, а это бестолковые распоряжения людей, ничего не смыслящих в медицине, от которых одни проблемы. Они дни напролет твердят, что пациенты не должны испытывать трудности при обращении за медицинской помощью и не должны нести в связи с этим больших расходов, что врачи не должны больше проливать пот и слезы. Но что они реально для этого сделали? Единственное, что им удалось, – сделать все только хуже. Их никогда не беспокоило то, что беспокоит пациентов, они никогда не думали, чего хотят врачи, и неважно, что у нас такой огромный дефицит детских врачей, – им нужно только выяснить, кто с ними не согласен и не разделяет их настроения, и тогда использовать все возможности для того, чтобы устранить самых лучших и самых талантливых людей… Как по мне, так это абсолютно не нормальная ситуация, но какие еще есть варианты? Как говорил заведующий Сун, «они всегда побеждают»…

Внезапно Ли Дэян понял, что он упомянул человека, которого не должен был упоминать. Он захлопнул рот и уставился на Чжоу Юнь взглядом, полным сожаления.

В тишине тени на полу смотровой стали немного длиннее, будто растянулись за время безмолвного ожидания.

Ли Дэян не знал, сколько времени прошло, прежде чем он услышал ледяной голос Чжоу Юнь:

– Я повторю то, что уже сказала раньше: даже если ты хочешь уйти, тебе нужно доработать этот вечер, потом поговорим.