Когда она вывела свою мать в тусклый голубоватый коридор, благословение богини по-прежнему бурлило в ее венах, словно игристое вино. Никис сурово напомнила себе, что окутывавшая ее воодушевленная уверенность не должна была перейти в самоуверенность, потому что в таком случае она возьмет больше, чем ей дали. Но все равно с трудом подавила иррациональное желание улыбнуться.

Идрена передвинула зеленые очки на кончик носа и посмотрела поверх них.

– Как он видит в этой штуке?

– Снаружи будет лучше. Там их и полагается использовать, – шепнула в ответ Никис. – Хотя Пен может видеть в темноте. Это одно из его полезных умений.

Идрена оглянулась на дверь, замок которой щелкнул, очевидно, сам по себе.

– Я должна узнать больше про этого странного молодого человека.

– И узнаешь, – уверенно пообещала Никис, – когда мы окажемся там, где сможем поговорить. А пока не говори ни с кем, если в том нет крайней нужды. Не спеши и не медли. Пен сказал – а может, это была Ручия, – что мы должны идти так, словно заказали ужин в деревенской таверне и не хотим на него опоздать.

Идрена кивнула.

– Кто такая Руч… не важно. Позже.

Никис провела их тем же путем, которым они пришли, за исключением неправильных поворотов. Во дворе священного источника смотрительница была занята последними прибывшими паломницами. О женщине с четырьмя дочерями напоминали только лужи вокруг лохани, которые высыхали медленнее теперь, когда вечерние тени сгустились на плитках. Никис с матерью торопливо прошли мимо гобелена в обратную сторону. Идрена искоса бросала на него взгляды, потом протянула руку, чтобы коснуться.

– Хм. Быть может, хорошо, что Аделис не явился меня спасать.

В переднем дворе Никис расписалась в книге. Шелковистые собаки не проявили к Идрене никакого интереса. А вот обутые в сандалии ноги Никис они пощекотали своими язычками. Никис не знала, была ли причина в сохранившемся гейсе Пена или запахе богини, но когда она ушла, собаки заскулили от разочарования.

Затем через подъемный мост, под добродушными взглядами вооруженных посвященных мужчин, которые его охраняли. Никис напомнила себе, что это не конец их побега, а лишь первая его часть, хотя Идрена испустила долгий выдох, когда они ступили на гравий.

Никис сразу направилась к стоянке ослов. Пока они спускались по извилистой дороге, Идрена, поправив очки, смотрела по сторонам, пряча тревогу. Спуск длился невероятно долго, дольше, чем подъем. Конечно же, им только так показалось. Вся восточная сторона острова лежала в тени к тому времени, когда они нашли Боша, который сидел с их багажом под стеной того же дома, что и прежде.

При их приближении Боша поднялся и вежливо поклонился, хотя и не коснулся рукой сердца. Очевидно, этот загадочный жест предназначался только Танар и госпоже Ксарре.

Идрена опасливо остановилась, моргая, как и большинство людей при виде странных черт альбиноса. Никис поспешно представила их друг другу:

– Мама, это мастер Суракос Боша, секретарь леди Танар. Он нам помогает, благодаря любезности госпожи Ксарре.

– Мадам Гардики. Рад встрече. – Негромкий голос звучал ровно и элегантно. Никис вновь задумалась, откуда Боша был родом.

– О. – Ее мать расслабилась и кивнула в ответ. – Да, теперь я понимаю. В своих письмах из Тасалона Аделис упоминал вас, мастер Боша. – И добавила, повернувшись к Никис: – Не то чтобы он часто мне писал. Уверена, что причина была не в сломанных пальцах, хотя в таком случае он мог бы воспользоваться услугами писца.

– Я знаю, что он писал тебе из Патоса. Я его заставила.

– О, это все объясняет. Спасибо, дорогая.

Боша посмотрел вверх, на едва различимые синие крыши ордена, отражавшие последние лучи солнца. Когда тюремщики принесут узнице ужин?

– Предлагаю сначала покинуть Лимнос. Все остальное может подождать.

– Да, – пылко согласилась Идрена.

Боша взял на себя роль носильщика багажа, и они последовали за ним на пристань.

Лодка отошла от берега, кренясь под порывами легкого вечернего бриза, и они вновь оказались в толпе незнакомцев, что исключало возможность беседы. Вечерний свет был менее ярким, но это не принесло большого облегчения Боша, который вновь натянул шляпу и укрылся в тени, какую смог отыскать. Вокруг сновала команда, обмениваясь веселыми криками, скрипела оснастка, плескали волны. Никис и Идрена молча держались за руки.

Никис размышляла о том, как далеко простиралось благословение богини. На Ее Орден? На остров? Или, как утверждал Пенрик, на весь мир?

Глядя на озаренное светом море, которое он так любил, Никис думала о Пенрике. После той ошеломляющей молитвы во дворе источника ее ничуть не меньше потрясли его будничная оценка случившегося и напутствие. Это было самое возмутительное заявление в жизни Никис: что ее, пусть и мимолетно, коснулась богиня.

Он мне поверил.

Если бы не поверил… она бы все равно знала. Но он поверил. Почему-то это казалось более интимным переживанием, чем поцелуй.

Нет, лучше того… он тоже знал. Никис думала, что постигла его глубины – в конце концов, она могла перечислить по порядку имена всех прежних чародеев-седоков его демона и постепенно знакомилась с их биографиями, но… Какие еще тайны хранились в этой светловолосой голове? Если отпустишь его в Адрию, никогда не узнаешь. Она вздохнула.

Если не считать одной пассажирки, которая страдала морской болезнью и едва не свалилась с трапа, но была спасена девушкой-матросом, они высадились без приключений. Никис оглянулась на далекую громаду Лимноса, темную на фоне пылающего заката. Удалось ли Пену выдать себя за ее мать во время ужина – или обитатели Ордена уже начали поиски пропавшей узницы? И если так, удалось ли Пену сбежать? Никис твердо напомнила себе, что он выбрался из бутылочной темницы. Это не слишком помогло.

– Быть может, мы возьмем часть вещей? – предложила Идрена, когда Боша вновь поднял их багаж.

– Нет, мадам. Я сейчас подгоню экипаж. Вы очень поможете, если купите немного еды и питья, чтобы мы могли подкрепиться в пути. Встречаемся там, где южная прибрежная дорога выходит из деревни. – Он посмотрел на запад. – Я не хочу терять свет, который мы можем использовать.

Хотя полная темнота наступит задолго до того, как они достигнут Акилаксио, и молодая луна им не поможет. Тот город окружала стена, а значит, ворота закроют на закате, и путникам придется либо договариваться о том, чтобы их впустили, либо ждать рассвета.

В этот час уличные рынки Гуры пустовали, поэтому Никис вернулась в гостиницу, где они останавливались прежде. Ей пришлось заплатить немалую сумму за корзину, которую она не сможет вернуть. Идрена ждала на скамье снаружи. Но две паломницы в синих шарфах, утомленные дневной поездкой, ни у кого не вызывали интереса.

Все трое почти одновременно добрались до места встречи, где кончались дома, стоявшие вдоль южной дороги. Боша спрыгнул с облучка и помог дамам забраться в экипаж. Он был маленьким, легким и открытым, с упругой подвеской и капюшоном из промасленной парусины, который можно было поднять, чтобы защитить пассажиров от непогоды. Боша, по-прежнему в шляпе, которая теперь не столько защищала его лицо от солнца, сколько скрывала запоминающиеся белые волосы, уверенно сыграл роль кучера, щелкнув языком и пустив рысью породистую лошадь госпожи Ксарре. Никис и Идрена устроились на мягком заднем сиденье, испустив почти одинаковые вздохи облегчения.

– Поверить не могу, что мы это делаем, – сказала Идрена.

– Я уже делала такое раньше, с Аделисом и Пенриком. Не могу сказать, что к этому привыкаешь.

Идрена повернулась к ней, вежливая публичная маска слетела с ее встревоженного лица.

– Расскажи все, что с тобой случилась.

– Ты первая.

– Ха. Думаю, это займет меньше времени. – Ее рука стиснула колено. – Без всякого предупреждения отряд императорских солдат принялся колотить к нам в дверь, требуя, чтобы их впустили. Они заявили, что у них ордер на мой арест, но даже не сказали, куда меня везут. Возможно, они не знали. Я едва успела взять самое необходимое и отпустить слуг. Мальчики держали себя в руках – возможно, их по-прежнему пугает тень твоего отца, – но перерыли весь дом в поисках писем и документов. Хвала богине, что я храню копии самых важных бумаг у нотариуса.

– То же самое произошло, когда люди губернатора явились на нашу виллу в Патосе, после того, как Аделиса арестовали в казармах, – сказала Никис. – Они забрали все бумаги, что смогли найти, включая старые письма, которые мне писал Кимис. Я была в ярости. Но они почти ничего не украли и никого не изнасиловали, даже горничных. Хотя большая часть прислуги после этого сбежала. Не могу их винить.

Идрена кивнула.

– Я понятия не имею, что сейчас творится у меня дома. Прошло три недели. – Она выдохнула. – Что за досада. Если бы они спалили его дотла, я бы меньше тревожилась.

Никис, полагавшая, что извлечь мать из дома, который та делила с Флориной, будет не проще, чем моллюска из раковины, изумленно вздрогнула.

– Интересно, смогу ли я вернуть хоть что-то, – продолжила Идрена. – Если мы задержимся в Орбасе, дом, без сомнения, разграбят, конфискуют и продадут. – Она нахмурилась. – Потом они притащили меня на тот остров, и я три недели расхаживала по камере, глядя на пролив и думая, что раньше мне нравились морские виды. И никто ничего мне не говорил. Прошу тебя, исправь это.

Боша сидел очень прямо, но Никис подозревала, что если бы он мог крутить ушами, как лошадь, то повернул бы их в сторону пассажирок. Танар хвасталась, что у него очень хорошая память.

Никис приступила к рассказу, значительно более подробному, чем то, что она поведала Танар, начиная с ареста Аделиса и оканчивая прибытием в Орбас. История получилась путаной, поскольку мать то и дело прерывала ее сбивающими с толку вопросами, и Никис теряла нить повествования. Ее сочувствие к Танар выросло, когда она поняла, что каждое второе имя, слетавшее с ее уст, тоже было вовсе не Аделис. Никис едва коснулась происшествия в Соси, которое выявило действительно неожиданные таланты Пенрика. И более детально остановилась на жуткой ране, которую он получил во время магической схватки с другим чародеем. Хотя не стала задерживаться на том, как жутко ей было, когда его магия обрушила половину склона.

– Бедный парень, как его встретила Седония! – сказала Идрена. – Сначала проломили череп, потом швырнули в бутылочную темницу, а потом это!

– К счастью, он может сам себя исцелить, – сказала Никис. – Или его демон. Похоже, она его очень любит.

Во время рассказа ей часто приходилось отвлекаться на попытки объяснить матери Дездемону, что и вызвало большую часть путаницы. Весьма уместной для демона хаоса, как полагала Никис.

Отблески света на морских волнах справа от них позволяли видеть дорогу в долгих летних сумерках. Боша свернул в укромное место, позаботился о лошади, потом забрался в экипаж и устроился на облучке задом наперед. Никис достала из корзины еду и питье. Идрена вежливо осведомилась о здоровье леди Танар и госпожи Ксарре, на что Боша столь же вежливо ответил, что все в порядке, словно они сидели в элегантной столовой.

– Надеюсь, однажды у меня будет шанс с ними познакомиться, – вздохнула Идрена.

– Тебе понравится леди Танар, – сказала Никис. – А ты – ей. Когда мы доберемся до Орбаса, я обязательно ей напишу.

Боша резко выпрямился.

– Я умоляю вас не делать этого, мадам Катай! Все это и так достаточно опасно. Я могу справиться с нежеланными женихами. Я делал это и для госпожи Ксарре, когда она впервые наняла меня, вскоре после смерти мужа. Но правительство империи мне не по зубам.

Никис обдумала скрывавшиеся в этих словах намеки и медленно проглотила кусочек кураги.

– Но конечно же, богатство госпожи Ксарре обеспечивает ей некоторую защиту?

Или эту защиту обеспечивал Боша? Нет… Она не думала, что ему мало платят, но подобную верность нельзя было купить деньгами. Только добрым отношением.

Немного смущенный, Боша снова расслабился.

– Но оно также привлекает более серьезные опасности. Мужчины могут пытаться заполучить состояние, заключив брак, но если это невозможно, не брезгуют и менее приятными способами. Обвинение в измене, даже сфабрикованное, является отличным прикрытием для того, чтобы лишить обвиняемого его собственности. Или ее.

– Как недавно выяснил мой собственный сын, – мрачно согласилась Идрена. – А ведь он был генералом.

– Когда-то я думал, что его ранг может оказаться достаточной защитой, – сказал Боша, – для него самого и для леди Танар, но события в Патосе доказали обратное, раз его ослепили на основании одного-единственного подделанного письма.

– Просвещенный Пенрик говорит, что очень об этом сожалеет, – вставила Никис. Ей пришлось раскрыть адриакские корни Пенрика матери, а значит, и слушавшему Боша, но иначе она ничего не смогла бы объяснить. – Он утверждает, что ответ из Адрии был отправлен из лучших побуждений, но враги Аделиса отобрали у него письмо через полчаса после того, как он ступил на землю Седонии. Он думает, что их агент все это время следил за ним.

– Вне всяких сомнений, – ответил Боша. – События поставили все с ног на голову, но с таким количеством документов, изъятых из ваших домов, они могли бы сфабриковать что-то не менее смертоносное. Когда я работал в тасалонской канцелярии, нам для этого хватало шести строк. – И он откусил кусочек сыра, а следом кусочек хлеба.

Никис подняла брови.

– Я не знала, что вы служили в имперском государственном аппарате.

Он пожал плечами.

– Почти восемь лет. Это не тайна. Хотя моя карьера началась во время правления прежнего императора и окончилась вместе с ним.

– Так же безжалостно? – с интересом спросила Идрена.

– Просто мой отец решил связать судьбу нашей семьи с одним из проигравших претендентов. Иначе я мог бы переждать шторм. – Он поморщился. – Если бы не позволил ему заманить себя домой, когда явились солдаты противника. Плохой день. Я едва спасся. – Он глотнул ячменного отвара. – Это исцелило меня от амбиций.

Судя по лицу Идрены, та вполне могла представить ужасы, о которых он умолчал. Никис провела в уме некоторые подсчеты.

– И тогда вы поступили на службу к госпоже Ксарре?

– В некотором смысле. Я сбежал от погрома… – От резни, подумала Никис. – …в нашем семейном поместье и той ночью укрылся в саду Ксарре. В строении, которое оказалось древесным домиком леди Танар и ничуть не напоминало дом на дереве в представлении мальчишки. Я думал, что вся мебель кажется такой маленькой, потому что у меня бред. Что впоследствии оказалось правдой. – Боша оглядел женщин, которые слушали его, затаив дыхание, и продолжил: – Когда на следующий день леди Танар нашла меня, я попросил об укрытии. Я попытался представить это как игру. Она согласилась с энтузиазмом, да таким, что я… я немного опешил. Втайне носила мне еду, питье и повязки. – Он коснулся левого уголка рта, который поднимался вверх. – Моему врачу было шесть, и она никогда прежде не подшивала ничего, кроме подола, но она отлично справилась. Я до сих пор помню, с какой очаровательной сосредоточенностью она склонялась надо мной. Как втыкала в меня иглу. – Улыбка превратилась в гримасу. – Ее руки были по запястья в моей крови. Тревожное зрелище. Если подумать. Тогда у меня были другие заботы. На самом деле, это было первое, чему я ее научил. Сшивать кожу. Она потрясающе быстро все схватывала. В некотором смысле это задало тон нашему последующему общению, над которым я, м-м, никогда уже не смог получить контроль. – Он поднял глаза и неловко улыбнулся. – И это единственная моя история про войну, целиком и полностью.

Никис готова была спорить, что нет. Не единственная и не полная, хотя очевидно самая главная.

– И я рассказываю ее вдове генерала. Вы сами жили в те времена. Уверен, вам выпали более серьезные испытания.

– Нет, – ответила Идрена, задумчиво глядя на него. – Едва ли.

Он помедлил, затем склонил голову с изящной признательностью.

– Как вы выбрались из домика на дереве? – не удержалась Никис.

– А. Конечно же, игра не могла длиться долго. Недели две спустя лихорадка стала такой сильной, что леди Танар испугалась и попросила о помощи. Свою мать, к счастью для меня. Думаю, слуги выдали бы меня солдатам или просто вышвырнули бы на улицу. Госпожа Ксарре поступила иначе. Меня втайне держали в поместье, пока я не выздоровел. Я нашел способы быть полезным – и остался.

Настолько полезным, что провел там целых четырнадцать лет?

– Госпожа Ксарре рисковала, – заметила Идрена. Это была констатация факта, а не осуждение.

Боша развел руками.

– Время шло, столица успокоилась. Вскоре обо мне забыли. Мы не были великими лордами. Никто из моих старших братьев не выжил и не представлял угрозы. А я не мог возродить клан.

Это была одна из причин, по которым императорский двор предпочитал назначать на высокие посты евнухов: они не могли поставить процветание своих несуществующих детей выше интересов империи. Вопреки всему этому клановые игры продолжались: семьи кастрировали лишних сыновей, чтобы те заняли такой пост, а впоследствии помогли своим братьям или племянникам. Никис подумала, уж не так ли поступили Боша со своим странным пятым сыном. Если да, план сорвался.

– Мой отец прожил еще некоторое время. Я был этому рад. – Его кривые губы растянулись в улыбке, смертоносной, как отравленное лезвие. – Он прожил достаточно долго, чтобы узнать, что из всех его сыновей выжил только я.

Он повернулся и спустился на землю, чтобы подготовить лошадь к следующему этапу путешествия.

Что оставляло вопрос, который Никис совершенно точно не могла задать: добровольно ли согласился Боша на свою бюрократическую карьеру? Или его заставила силой либо вынудила семья, обремененная сыновьями, которые претендовали на наследство? Такое тоже иногда случалось.

Нет, решила она, обдумав его историю. Я могу не спрашивать.

* * *

Когда они снова выбрались на дорогу, над головой мерцали звезды, но землю окутали глубокие тени, и путешественники вынуждены были двигаться шагом. Время от времени даже послушная лошадь начинала артачиться, и тогда Боша спускался и вел ее, бормоча успокоительные слова в дергающиеся мохнатые уши. Никис надеялась, что страдания альбиноса на ярком свете окупались тем, что он лучше видел в темноте.

По крайней мере, они удалялись от Лимноса. Никис не сказала бы, что это верное направление, потому что им придется вернуться на корабле обратно на север, чтобы обогнуть Седонийский полуостров и достичь Орбаса. Если им придется плыть без Пенрика, получится ли втайне передать весточку, на какой корабль они сели?

Будет ли он в безопасности – или излишняя самоуверенность вновь подведет его, как уже было, когда он угодил в бутылочную темницу? Его сила была удивительной, но деликатной, и Никис знала, что его можно захватить врасплох или задавить числом. Перед ее мысленным взором потянулась нежеланная череда живых сценариев того, как это могло случиться, все более ужасных и странных. И маловероятных, сурово сказала она себе. Он не разобьется о скалы, и не утонет в море, и не будет забит до смерти жестокими солдатами, так, что голубые глаза станут мутно-алыми от крови. У него есть умения. Есть ловкие фокусы. Есть Дездемона.

Проблема заключалась в том, что очень немногие знали, какой ценной была эта светловолосая голова. Какой незаменимой. Сильнее всего Никис пугала мысль о том, что его убьют головорезы, даже не догадывающиеся, что уничтожают.

Жаль, что у воображения не было рычага, чтобы его выключить, как у поливальной установки. Этот сад кошмаров не нуждался в поливе.

В темноте быстро похолодало. Никис прислонилась к матери, которая так же устало прислонилась к ней, и не только ради тепла. Лошадь шла вперед, а Никис гадала, уж не обменяла ли она только что одну золотую монету на другую.