Когда их лодка наконец пришвартовалась к пристани Лимноса, и пассажиры выбрались на берег, Никис не могла понять, что испытывает: горечь, тоску по дому или морскую болезнь. Или все вместе. Напряжение в плечах заставляло ее чувствовать себя гипсовой статуей, голова которой может отколоться при любом неудачном ударе. Ощутив под ногами шероховатый камень, она сделала глубокий вдох.

Пенрик-Ручия схватил ее руку и сжал.

– Эй, все будет хорошо, – прошептал он.

Не было никаких рациональных причин верить в это. Насколько знала Никис, чародеи не могли видеть будущее. Но она немного вытянула шею, и ее голова не отвалилась.

Боша позаботился о том, чтобы сойти с лодки отдельно от них, однако было несложно последовать за другими пилигримами, поднимавшимися по долине к конюшне с ослами. Никис и Пенрик нырнули за последний беленый дом и передали Боша свой багаж, за исключением мешка, в котором лежали сабо Миры и туника и штаны Пенрика, а сверху – упакованный обед, взятый не только в целях маскировки.

– Где вы будете нас ждать? – спросила Никис. – Я видела только одну таверну.

– Не в ней, – ответил Боша. – Там меня заметит слишком много народу. Чуть выше есть тропа и несколько расщелин в камнях. Я выгоню гадюк – и у меня будет темное, прохладное укрытие, чтобы переждать солнце. Оттуда я должен увидеть, как вы возвращаетесь.

– На этом острове есть гадюки? – встревоженно спросила Никис. Можно было бы принять это за одну из коварных шуток Боша, но из них троих только он был в сапогах.

– Не на дороге, – усмехнулся он. Возможно. Трудно было понять. – Ваш чародей, без сомнения, защитит вас… Он говорит, что животные его любят.

Проигнорировав эту издевку, Пен повел Никис прочь.

– Но кто защитит его? – с тревогой спросила Никис, оглядываясь. Боша уже исчез.

– От гадюк? Быть может, они сочтут его своим родственником. С учетом всех отравленных ножей, что он при себе носит.

– Его поясной нож тоже отравлен?

– О нет, этот чистый. Но есть еще один на шее, один на спине, один в сапоге, а кошелек на поясе наполнен мерзкими маленькими шпиговальными иглами.

Никис обдумала его слова.

– Хорошо.

Вероятно, «конюшня» было слишком громким словом для стада животных, привязанных в тени оливковых деревьев. К животным прилагалось несколько хулиганистых мальчишек в качестве погонщиков и взрослая чета, забиравшая монеты у пилигримов и распределявшая ослов. Бедные или физически выносливые путешественники просто шли пешком по извилистой дороге, хотя здесь также имелась повозка для пожилых и увечных. Пришлось немного подождать, пока найдется длинноногий осел для очень высокой дамы с больными глазами, но вскоре Пен и Никис уселись в дамские седла, напоминавшие маленькие деревянные кресла, расправили юбки и пустились в путь под присмотром мальчика.

Дорога извивалась туда-сюда по голому склону холма, словно челнок на ткацком станке, преодолевая расстояние, составлявшее около двух миль в длину и тысячи футов в высоту. Через пролив открывался великолепный вид на материковую Седонию; ярко-голубые небеса и море напомнили Никис глаза Пена. Земля сияла ослепительным светом. Не прошло и вечности, как они миновали последний поворот и прибыли в деревушку у стен Ордена Дочери.

Никис поискала глазами стражу, которую им впоследствии придется как-то миновать. Увидела несколько вооруженных мужчин в синих туниках ордена, а под платаном играли в кости четверо скучающих солдат в имперской форме. Они прервались, чтобы оглядеть прибывших пилигримов, но их интерес был скорее похотливым, чем подозрительным.

На самом деле, даже если бы Аделису хватило глупости так поступить, он бы не успел добраться сюда с каким-либо отрядом. Который стражники могли заметить на дороге, прежде чем он прибудет.

Вот только Аделис не станет штурмовать холм средь бела дня. Он высадится на дальней стороне острова в темноте и захватит их врасплох. А потому, возможно, расслабленность солдат была оправданна.

Длинный разводной мост был перекинут через пропасть, глубины которой скрывали прохладные зеленые тени. Никис сжала локоть Пена, словно помогая подруге, в ожидании, пока одетый в синее мужчина провезет по мосту тачку с бочкой и передаст ее женщине, которая ждала у каменной арки. Они обменялись не только грузом, но и краткими знамениями Дочери, коснувшись своего лба. Никис и Пен последовали за бочкой внутрь.

Залитый солнцем передний двор был вымощен синей, желтой и белой плиткой, образовывавшей узор. На дальней стороне располагалась кафедра, за которой стояла служительница с синим шарфом. Она улыбалась гостям и помогала им сделать запись в огромной книге посетителей. Единственной опасностью была удивительная свора из дюжины сторожевых собак.

Никис ожидала увидеть что-то вроде мастифов Ксарре, крупных и грозных. Однако эти собаки были маленькими, с красиво расчесанной длинной шерстью, блестящими черными глазами и розовыми языками. Путников словно окружила стая белых шелковых швабр.

Пен тихо охнул и сосредоточился. Собачье подозрение сменилось радостью, и они принялись скакать вокруг него, пыхтя и принюхиваясь. Пара добралась до его лодыжек и лизнула их. Весьма правдоподобно взвизгнув, Пен встряхнул юбками и попытался мягко отогнать собак обутой в сандалию длинной ступней. Что было бы вполне нормально, если бы розовые собачьи языки не приобрели отчетливый коричневый оттенок. В ужасе сглотнув, Никис наклонилась, маша руками и шепча:

– Брысь. Брысь!

Собаки попытались лизнуть ее пальцы.

К огромному облегчению Никис, сзади подошла женщина с четырьмя маленькими девочками, которые при виде собак запищали от восторга. Девочки и животные с одинаковой радостью набросились друг на друга, гладя, воркуя, облизывая и виляя хвостами, и Пену удалось сбежать.

Как и планировалось, Никис расписалась за них обоих, указав фальшивые имена, чтобы, когда они будут уходить, не возник вопрос о разных почерках. При условии, что кто-то их сравнивал. Потом будут сравнивать, когда обнаружат, что мама исчезла.

– О чем вы будете сегодня просить нашу Госпожу? – радостно поинтересовалась служительница.

– О, я – ни о чем. Моя подруга Ручия просит исцеления для своих больных глаз. Я здесь лишь для того, чтобы ей помочь.

Пен дружелюбно кивнул и каким-то образом – возможно, благодаря Дез – удержался от пространных комментариев. Он достал из рукава носовой платок и успел прижать его к носу, преградив путь струйке крови.

– О, дорогая моя, с вами все в порядке? – всполошилась служительница. – Быть может, вам нужно сесть?

Пен покачал головой, промычав что-то отрицательное.

– Дерез зекунду оздановидзя.

Служительница неохотно пропустила их к первой достопримечательности, указав вход в галерею с гобеленом. Никис достала кошелек и оставила пожертвование в стоявшем рядом с кафедрой ларце, повернув руку так, чтобы служительница заметила блеск тяжелого золота. Расплывшись в улыбке, та простилась с ними, хотя и посоветовала высокой даме, если почувствует себя плохо, вернуться, чтобы кто-то проводил ее в лазарет.

Знаменитый гобелен занимал длинную стену; ряд арочных окон в стене напротив впускал в галерею достаточно света, не позволяя прямым лучам солнца касаться ткани. Пенрик действительно задержался, чтобы изучить гобелен, медленно шагая вдоль тридцатифутового вышитого повествования, бормоча пояснения себе под нос. Никис не знала, вжился ли он в роль паломницы или снова впал в ученый экстаз.

На гобелене можно было различить солдат, высаживавшихся в рыбацкой бухте внизу и разорявших деревню, которая весьма напоминала нынешнюю. Штурмовые лестницы и дым. Кричащие женщины, которых волокут за волосы фигуры, напоминающие жестоких троллей. Священный источник, над которым в отчаянии рыдает богиня. Ее лицо было очень нечетким, почти отсутствовало по причине того, что Номиналистическая полемика в Седонии приняла весьма суровые обороты, но Ее поза каким-то образом передавала глубокие эмоции. Ближе к концу гобелена многочисленные детальные фигурки троллей извивались в агонии и изрыгали красные нити. Множество красных нитей.

– Не знал, что вышивка может быть такой мрачной, – пробормотал Пен, наклоняясь, чтобы их изучить. – Это определенно назидание. – И он нервно облизнул губы.

На последнем изображении богиня благосклонно улыбалась, наблюдая за столпами дыма от погребальных костров и восстановлением Своего убежища. Поразмыслив, Пен осенил себя знамением, коснувшись лба для Дочери, губ для Бастарда, пупка для Матери, чресл для Отца и сердца для Сына, едва заметно поклонившись и еще раз коснувшись лба.

А потом дважды постучав большим пальцем по губам, для удачи его собственного бога, пусть и двусмысленного. Потому что никогда не забывал – в отличие от других, – что в конечном итоге всю его силу ему даровал белый бог, перед которым Пенрику однажды придется держать ответ.

Это было неожиданное зрелище, и Никис украдкой наблюдала за ним. Сначала она узнала его как целителя, потом – как чародея, но, похоже, он был в неменьшей степени просвещенным святым. Быть может, она недооценивала этот третий столп его характера.

Из галереи по сизым гранитным ступеням они спустились во двор священного источника, который узнали по гобелену. Однако в жизни он производил намного большее впечатление. Никис и Пен застыли на месте от изумления.

В середине белого мраморного круга диаметром футов восемь бурлила чистая, прозрачная вода. Через пять отверстий она истекала в окружавшую источник чашу, откуда уходили каналы в разные части Ордена, среди которых, без сомнения, были бани и прачечные. Одна из струй падала в раковину, на которой висели серебряные черпаки, а оттуда переливалась в нечто, напоминавшее мраморную лохань для стирки, украшенную великолепными резными символами богини. Сюда паломницы, искавшие более серьезного утешения, могли погрузиться целиком.

Музыка воды была единственным звуком, нарушавшим тишину двора, если не считать далеких птичьих голосов. Казалось странным, что в таком ослепительном месте царит такая священная атмосфера.

– Каким образом вода поднимается сюда? – пробормотал Пен сквозь зубы.

Еще одна служительница, присматривавшая за источником, поднялась с порфирной скамьи под портиком и гостеприимно подошла к ним.

– Мы считаем это чудом Госпожи. Четыреста лет назад эта скала была сухой и бесплодной. Источник появился после землетрясения. Жители Лимноса заметили новый водопад на стене утеса и отправились на поиски. С тех пор мы наслаждаемся благословением Дочери весны. – Она приглашающе взмахнула рукой. – Испейте, если пришли с доброй верой, и помолитесь с Ее очистительной водой на губах.

Служительница показала на искусно сплетенные молитвенные коврики за источником. С одного из них поднималась пожилая женщина с синим шарфом на шее. Ее лицо было задумчивым.

Никис взяла предложенный черпак и помедлила. Сверкнув глазами, смотрительница прошептала:

– После лодки и подъема на холм большинство гостей очень хотят пить. Утолить жажду дозволительно.

Благодарно улыбнувшись, Никис последовала ее совету. Пенрик опасливо наблюдал за ней. Повинуясь импульсу, Никис зачерпнула воды и вручила ему. Он принял черпак с благодарным кивком – а потом еще один, когда она вновь наполнила его.

Они вытерли губы и прошли к молитвенным коврикам, потому что смотрительница выжидающе смотрела на них. Немного подумав, Пенрик не просто опустился на колени, а лег ничком, раскинув руки в позе отчаянной мольбы. Никис встала на колени лицом к яркому фонтану и подняла руки ладонями наружу, растопырив пальцы.

За всеми своими тревогами она не подумала, о чем молиться. У нее ничего не было.

С водой Дочери на губах казалось неправильным притворяться. В конце концов, чтобы молиться здесь, необязательно быть девственницей. Достаточно того, что когда-то она ею была. Потому что боги расчетливы.

И – иногда – милосердны.

Она подумала, не попросить ли у богини прощения за это святотатственное вторжение. Даруют ли им искупление за то, что они явились, дабы исправить еще большее оскорбление – использование Ее святилища в качестве тюрьмы?

…Нет. Это была богиня, а не герцог Джурго. И Никис пришла сюда не затем, чтобы выторговывать нечто, на что у нее не было права по рождению, в обмен за услугу. Двор священного источника не был рыночной площадью. Нельзя было назначить цену того, что ей требовалось.

И не нужно, дитя.

Никис задрожала, не понимая, чья это мысль.

Госпожа. Я не грешу против Тебя и не нуждаюсь в Твоем прощении. Я здесь, чтобы совершить сегодня то, что положено дочери. Я кладу свой поступок как подношение к Твоим ногам, потому что мы должны отдавать богам самое лучшее, что в нас есть.

Во мне нет оскорбления Тебе.

И она осознала, что это правда.

Пенрик со вздохом перекатился и сел. Его лицо стало встревоженным.

– Почему ты плачешь? – прошептал он.

– Я плачу? – переспросила Никис. Вытерла щеки и поняла, что они мокрые. Вода Дочери, отданная обратно. Ее голова и сердце были переполнены чем-то совсем иным, нежели прежде. – Все в порядке.

– Я могу взять…

Она поймала его руку и поднесла палец к его беспокойным губам.

– Нет. Все действительно в порядке. Теперь мы можем идти. – И она повторила ему его собственные слова: – Все будет очень хорошо.

На этот раз она поднялась первой и помогла подняться ему.