Пен выгнул шею, когда они с грохотом въехали в маленькую портовую деревню Гура, на седонийском побережье напротив Лимноса. Сумерки окутали улицы тенями. Море продолжало светиться; в четырех милях от берега высился остров, таинственный силуэт на фоне неба. Значительной частью своих доходов Гура была обязана Лимносу, его Ордену и стойкому потоку паломниц к его священному источнику. Основная масса путешественников прибывала весной, но чистые небеса и спокойные воды лета привлекали вторую волну паломниц. Боша сказал, что во время суровых зимних ветров поток иссякал.

Богадельня Ордена Дочери в Гуре была отдана под размещение пилигримов и считалась самым чистым, дешевым и безопасным местом для ночлега. Однако Пен не хотел подвергать свою маскировку проверке в тесноте общей женской спальни, где он своим вторжением мог оскорбить не только богиню. Поэтому Боша высадил их возле гостиницы, не пользовавшейся популярностью у моряков, и отправился искать конюшню для лошади и экипажа госпожи Ксарре.

Пен надеялся снять отдельные комнаты для всех троих, но с трудом отыскал хотя бы одну. Каморка под крышей вмещала кровать и соломенный тюфяк, вместе занимавшие весь пол. Ручия посоветовала Пену согласиться на простую холодную еду и питье, принесенные служанкой, вместо того чтобы спускаться в общий зал, и, судя по всему, Никис была этому только рада. Когда вернулся Боша, они устроили пикник. Пен подозревал, что дома евнух питался не хуже своих хозяек, а зачастую и вместе с ними, но Боша ничего не сказал насчет незамысловатой трапезы.

Затем возникла проблема с распределением постелей, напомнившая Пену их бегство в Орбас вместе с Аделисом. Никис, поднаторевшая в спорах и явно очень уставшая от них, без обиняков заняла тюфяк, а мужчин отправила на кровать.

– И не надо таращиться на меня, точно двое малолеток, которым велели есть овощи, – язвительно добавила она, пресекая возражения.

К счастью, Боша, судя по всему, привык исполнять приказы разгневанных женщин. Это была бы в высшей степени неловкая ночь, если бы Пен не вымотался настолько, что уснул, едва рухнув на простыни.

На рассвете он не мог сказать, как провел ночь Боша. Глаза у евнуха всегда были красными.

* * *

Небольшие лодки, возившие путешественников на остров, выходили из Гуры, как только набирали достаточно пассажиров. Несколько капитанов и команд были женщинами, и некоторые паломницы предпочитали именно их. Боша направил спутников на борт одной из таких лодок, не потому, что был знаком с капитаном, а потому, что не знал его. Как только судно отошло от берега, он пробрался через бочки и ящики и уселся в тени паруса, натянув на покрасневшее лицо широкополую шляпу.

Маленькая флотилия отплывала утром и возвращалась на закате, давая пассажирам возможность провести на острове целый день. Некоторые паломницы оставались на ночь в рыбацкой деревне, которая трудилась на Орден, или в верхней деревушке за пределами обители, и лишь очень немногие, по договоренности и в основном служители Храма, ночевали в самом доме Ордена. Пен то и дело бросал поверх зеленых очков взгляды на восхитительный морской свет, желая впитать как можно больше, пока не явилась Никис с соломенной шляпой, не нахлобучила ее ему на голову, заявив, что он поджарится, как яйцо, и не отправила его в тень к Боша.

Все трое обзавелись тонкими синими шарфами, которые удачно продавали в киоске на пристани Гуры. Это был знак просителей. Боша обернул своим голову, закрепив его шляпой и натянув на лицо. Он приподнял эту вуаль лишь для того, чтобы одарить Пена хмурым взглядом. Каждый дюйм его кожи был закрыт преимущественно темной тканью, включая перчатки, и судя по виду, ему было жарко и очень неудобно.

– Хотите на время свои очки? – шепнул Пен.

– Нет, – шепотом ответил Боша. – Если собираетесь сыграть эту пьесу до конца, не выходите из роли.

Он прав, сказала Дез.

– Я не догадывался, что для вас это будет таким испытанием.

Отражавшееся в волнах ослепительное утреннее солнце оставило бы на неприкрытой коже евнуха ожоги. Пен не знал, насколько хорошо краска Танар защитит его самого.

– День рождения моей сестры – поздней осенью. В это время года обычно не так плохо.

Никис села по другую сторону Пена. Чем ближе они были к цели, тем более напряженной она казалась. Пен подтолкнул ее, пытаясь безмолвно подбодрить, но губы Никис едва дернулись в ответ.

Послышались отрывистые приказы, и лодка причалила. Парус скользнул в сторону, будто ширма, и они впервые увидели убежище Дочери на Лимносе.

Пен посмотрел вверх. Выше. Еще выше. У него отвисла челюсть.

– Да сохранят меня пятеро богов, – пробормотал он.

Из моря поднималась почти отвесная скала, такая высокая, что серые каменные дома на ее вершине, крытые выцветшей синей черепицей, напоминали модели архитектора. Уступ высился над островом, словно колонна гигантского храма.

– Тут не меньше тысячи футов, – изумленно сказал Пен.

– Около того, – согласился Боша, снова подняв свой шарф, чтобы проследить за взглядом Пена.

– Как люди туда поднимаются?

– В скале высечена лестница, которая серпантином ведет наверх. Вы сможете ее разглядеть, когда мы подойдем ближе. Более двух тысяч ступеней, и каждая ступень – молитва.

– Которые, без сомнения, к концу переходят в проклятия! – в смятении сказал Пен.

Боша дал ему насладиться ужасом, после чего небрежно добавил:

– Или можно заплатить погонщикам ослов, чтобы те отвезли вас по дороге, ведущей из деревни.

Одураченный Пен смерил его мрачным взглядом.

Евнух усмехнулся, сверкнув зубами.

– Мне говорили, что изредка пилигримы в поисках искупления действительно поднимаются по ступеням. На четвереньках. Это акт не столько унижения, сколько ужаса, потому что на лестнице нет перил. Кое-где ступени такие узкие, что тем, кто идет вверх, и тем, кто идет вниз, приходится переползать друг друга.

– Думаю, мы возьмем ослов, – чопорно сообщила Никис.

– Хорошее решение.

– Не знаю, насколько подобные безумные выходки впечатляют богов, чье присутствие повсюду одинаково, – протянул Пен, глядя вверх прищуренными глазами. – Хотя самые проницательные из моих семинарских наставников говорили, что полезный эффект воздействует на просителя, а не на какую-то святую аудиторию. Вопрос в том, заполняет ли подобный поступок человека или опустошает его, освобождая место для бога. Можно с тем же успехом достичь подобного, сидя в одиночестве в тихой комнате. И можно заползти по этим двум тысячам ступеней на руках, распевая гимны, и ничего не добиться.

Боша смерил его любопытным взглядом.

– Хотите попробовать? Ведь вы, очевидно, просвещенный святой.

– Нет. Чародеи всегда слишком переполнены. – Пен вздохнул. – Для нас существуют только окольные пути, для меня и моего бога. Иногда это сводит с ума.

Снизу деревья казались веточками петрушки, разбросанными по куску жареного мяса. Требовалось сосчитать ряды окон и кружево деревянных балконов, чтобы осознать, какими большими в действительности были здания, поднимавшиеся на шесть, а то и восемь этажей над скалой с этой стороны.

– Удивительно, что император не забрал эту крепость себе, – заметил Пен.

– Однажды ее захватили, – ответил Боша. – Хотя не Седония. А один из ее врагов. Двести лет назад. Огромный гобелен излагает эту историю в залах, которые посещают все пилигримы Лимноса.

– И что это за история? – спросил Пен.

– О. Через пропасть перекинули мосты из лестниц, и женщины Ордена Дочери были изнасилованы, убиты и проданы в рабство. Около недели спустя весь гарнизон скончался от болезни. Из тысячи человек осталось лишь тринадцать. Это сочли чудом Дочери, местью за нападение. С тех пор Орден больше никто не трогал.

Никис хмыкнула.

– Или это была очень, очень разгневанная женщина, отравившая священный источник.

Губы со шрамом растянулись.

– Вполне возможно.

– Не исключено, что имели место обе причины, – рассудительно произнес Пен. – Скорее всего, так и было. Говорят, у богов нет рук, кроме наших. – Он поднял ладонь и пошевелил пальцами.

– Только не моих, – проворчал Боша и вновь скрылся под своей синей вуалью.