В полдень следующего дня Пенрик и Никис сели в маленький частный экипаж, который должен был отвезти их из Вилнока на запад. В этой бывшей провинции Орбаса расстояние между двумя побережьями полуострова по прямой не превышало трехсот миль, однако даже старые седонийские армейские дороги не были ни прямыми, ни ровными. На подъемах упряжка переходила с быстрой рыси на затрудненный шаг, после чего следовал еще более осторожный спуск, сопровождаемый скрипом и дымом от деревянных тормозов. Но это все равно было намного быстрее, чем идти пешком, и удобнее, чем ехать верхом на муле. Примерно так же, как трехдневная лихорадка была лучше чумы, подумал Пен, сидя в подскакивающем на ухабах экипаже.

Пен поправил ногой заново наполненный медицинский саквояж, который уехал вбок. Казалось разумным взять его с собой, хотя ему вовсе не хотелось снова практиковаться в медицине.

О, тебе уже не нужно практиковаться, парень, пробормотала Дез, подбодрив его в своей язвительной манере, и Пен позволил усталым губам благодарно дрогнуть.

Никис отобрала немногочисленные вещи, которые они сочли возможным перенести через крутые горы, когда свернут на север, чтобы проскользнуть через границу. Сапоги и платье для верховой езды для этого отрезка пути были упакованы. Для экипажа Никис надела платье с поясом, а сверху – нечто вроде свободной накидки, чтобы защитить его от дорожной пыли. Если бы не изящная вышивка, накидка вполне сошла бы за фартук. Пен обзавелся мужской туникой и свободными брюками в местном стиле; последние пришлось поспешно снабжать манжетами и пуговицами на лодыжке, чтобы подогнать под его рост. Простой покрой скрывал его статус и не выдавал призвания.

Никис по-прежнему чувствовала себя скованно в его присутствии, и ее внезапная нужда в нем лишь усилила эту скованность. Пенрик не видел ее такой напуганной с их самой первой встречи в саду виллы в Патосе, когда она переживала из-за несправедливо ослепленного брата. Никис использовала шум экипажа как предлог для молчания, и Пен не стал возражать. Он решил, что прошлой ночью она совсем не спала, потому что после первой смены лошадей Никис наклонилась вперед и задремала, несмотря на грохот.

Пен посмотрел на ее шею, изогнувшуюся под ужасно неудобным углом, и подсел к ней, чтобы выступить в роли живой подушки. Никис пошевелилась и свернулась клубком, положив голову ему на бедро, с хрипом, который он принял за благодарность. Он осторожно положил руку ей на спину, чтобы не дать соскользнуть, и был вознагражден тем, что ее сон стал крепче. Пен то смотрел в окно на пустынный пейзаж, то разглядывал полную женщину в своих объятиях. Она была очень предана тем немногим, кого считала своей семьей: брату, матери. Пен понятия не имел, как ему попасть в этот короткий список. Усилием, которое никто не оценит, он не дал свободной руке погладить ее спутанные волосы, черные и блестящие, словно лучшие свежие чернила.

Когда экипаж остановился для следующей смены лошадей, и снаружи донеслись резкие голоса конюхов, Никис наконец зашевелилась, гибко потянувшись и мило замурлыкав. Мгновение она расслабленно лежала, вцепившись в Пена пальцами, словно в настоящую подушку; увы, затем разрозненные детали восприятия сложились в единое целое. Взвизгнув, она выпрямилась, задев головой подбородок Пена, и метнулась на дальнюю сторону сиденья.

– Оу, – посетовал Пен, потирая челюсть. Никис смотрела на него немного дикими глазами, и он добавил: – Вы уснули. Похоже, вам это было нужно.

– О. – Никис отчасти взяла себя в руки. В свою очередь потерла голову и выдавила из себя: – О, простите. Мне приснился странный сон.

– Ничего страшного.

Оба привычно вышли из экипажа, чтобы нанести визит в уборную, сделать круг по двору и быстро проглотить предложенные напитки, в данном случае – чрезмерно разбавленное вино. К тому моменту как они вновь уселись на свои места, Никис пришла в себя. Похоже, сон пошел ей на пользу.

– У нас почти не было времени обсудить, как мы будем представляться, – сказала она, когда они приготовились терпеть очередной перегон. – Едва ли нам удастся сойти за брата и сестру. – Она с сомнением посмотрела на его светловолосую, холодную бледность, потом на свою седонийскую терракотовую теплоту и потянула за черный локон, выпрямив и оглядев его, прежде чем отпустить. – Даже за полукровных. И мне бы не хотелось изображать мужа и жену.

– Да, вы мне об этом уже говорили, – иронично заметил Пен.

Вспыхнув, она прикусила губу.

– Вы знаете, что я имею в виду.

– Знаю, – вздохнул он. Дразнить Никис было приятно, но сейчас определенно неподходящее для этого время. – Полагаю, надо поступить просто. Не говорить ничего. Пусть люди сами придумывают объяснения.

– Этого я и боюсь, – мрачно пробормотала она.

– Вас не должно это волновать, и их тоже. Мы просто проезжаем мимо. Будучи вашим мужем, я получу неоспоримое право защищать вас, однако в большинстве случаев я могу быть, например, вашим агентом. – Он помедлил. – Как и всегда, лучше не говорить о моем призвании. Никому. Даже вашим друзьям, если только не возникнет крайняя на то необходимость.

Его чародейские храмовые косы были спрятаны на самом дне медицинского саквояжа, хотя белых одежд он с собой не взял. Если саквояж бесцеремонно выпотрошат, то, скорее всего, сделавший это узнает о способностях Пена более прямым способом.

Пенрик размышлял о том неведомом, что ждало их впереди. Прошлой ночью он изучал карты герцога, спланировав маршрут более логично, чем во время их последнего бегства. Но как насчет человеческих опасностей?

– Этот мастер Боша, о котором вы все время говорите, – медленно произнес он. – Секретарь-кастрат. Он раб?

Оба седонийских обычая казались чужими Пену, выросшему в горах, где строптивые маленькие землевладения добывали пропитание из почвы почти такой же каменистой, как седонийская, хотя и более мокрой и холодной.

– Конечно нет! – изумленно ответила Никис. – Хотя он много лет служит семье Ксарре. С тех пор как Танар исполнилось шесть, так она мне однажды сказала, а сейчас ей двадцать. То есть больше четырнадцати лет.

Пен провел в уме нехитрые вычисления.

– Это было примерно в тот год, когда к власти пришел нынешний император. – С кровопролитием, хотя для Тасалона это была не редкость. – Эти события как-то связаны?

– Мне ничего не известно про семью Суракоса Боша. Тот год выдался для столицы очень бурным. – Никис нахмурилась, вспоминая. – Не думаю, что он низкого происхождения. Он где-то получил хорошее образование. Возможно, он был одним из тех мужчин из благородных семейств, что добровольно выбирают кастрацию, дабы повысить свои шансы очень высоко подняться в имперской бюрократии.

Пен с трудом удержался, чтобы не скрестить ноги.

– Небывалая преданность карьере. Хотя в Лоди есть группа храмовых певцов, которые тоже добровольно соглашаются на кастрацию, чтобы посвятить себя своему искусству и богу. Мужские сопрано. Я дважды слышал их пение, на местных торжествах. Незабываемо красиво. Признаюсь, я бы не стал оспаривать их призвание.

Потому что песня, будучи даром духа, считалась самым лучшим подношением богам.

Никис кивнула.

– В Тасалоне тоже так делают. Но не думаю, что он из таких. У него нет сопрано. – Она посмотрела на Пена пристальным, вызывающим тревогу взглядом. – Я считала его самым странным человеком из всех, кого встречала, пока не встретила вас.

Пен прочистил горло и воздержался от уточнений.

Но Никис продолжила сама:

– Он все равно самый бледный, даже в сравнении с вами. Настоящий альбинос. Как белый кролик или белая лошадь.

Скорее мерин, с притворной невинностью шепнула Дез. Интересно, кто на нем скачет?

Безвкусно, Дез. Или это была Мира? Тише, мне нужно это услышать.

– У него абсолютно белые волосы. По ночам его кожа кажется выцветшей, как луна, хотя при ярком солнце она вполне розовая. Солнца он избегает – обгорает еще сильнее вас. – Она задумчиво нахмурилась, разглядывая Пена. – Как вы думаете, жители вашей родной страны могут быть отчасти альбиносами?

– Насколько мне известно, нет, – ответил Пен. – Потому что я слышал, что изредка у нас рождаются настоящие альбиносы, которые считаются такой же диковинкой. Пусть и не столь сильно обгоревшей на солнце.

Пен попытался представить человека, который согласился бы на нежный пост личного секретаря юной леди. Вероятно, пухлый, – он слышал, что кастраты с возрастом толстеют, – робкий, быть может, застенчивый и нервный. Странный. Что ж, он разберется с этим парнем, когда встретит его.

– Что еще вы можете рассказать мне о леди Танар? – продолжил он расспросы. Потому что их жизни и успех будут зависеть от ее желания и возможности помочь им. – Быть может, нам следует обратиться к ее матери, у которой больше ресурсов? Госпожа Ксарре одобряла ухаживания Аделиса? Или она пресечет опасную благотворительность дочери, если узнает?

Они затевали не девичий розыгрыш, а нечто опасно близкое к измене. Со всеми жуткими седонийскими наказаниями за таковую, если их раскроют.

Никис с сомнением сжала губы.

– Это решение я оставлю Танар. Я лишь однажды встречалась с госпожой Ксарре. Она давно овдовела и теперь ведет уединенную жизнь, редко покидая поместье. Не вращается в тасалонских придворных кругах, несмотря на высокое положение. Насколько я понимаю, она очень активно распоряжается своими финансовыми делами, через отряд доверенных агентов. Она обучает Танар всему, что делает, поскольку Танар – ее единственная наследница. На мой взгляд, это намного разумней, чем заставлять дочь вышивать. – Никис помедлила, словно размышляя. – Танар тоже так считает.

– А Аделис?

– Не думаю, что Аделис об этом знал, ведь ему не доводилось быть женой солдата. – В отличие от овдовевшей Никис. – Но Танар бы отлично справилась со всеми делами его обширных владений. – Никис нахмурилась. – Прежде чем его их лишили. – И добавила: – Наша другая мать – леди-мать Аделиса – делала это для нашего отца.

Поскольку все мирские пожитки Пенрика могли уместиться – и уместились – на шести мулах, с этой работой он знаком не был. Он полагал, что она похожа на обязанности его старшего брата Ролша при дворе Юральд, только умноженные в несколько раз. Или в несколько десятков раз.

Он задумался, не лучше ли обойти этих ненадежных союзников и отправиться прямиком на остров. Как-то.

Никогда не надо пренебрегать местной информацией, прошептала Дез – или, при везении, Ручия. Равно как и слепо доверять ей.

При условии, что мать Никис действительно находилась на Лимносе, и все это с самого начала не было ловушкой.

Если это и ловушка, то для Аделиса, безмятежно заявила Дез. Не для нас.

Похоже, возвращение в Седонию пугало Дез намного меньше, чем самого Пена. Конечно, демона нельзя было убить. Хочешь сказать, я стану для них сюрпризом?

О, Пен. Ты был сюрпризом с самого начала.