Стол герцога Джурго соперничал со столом герцога Адрии, хотя Пенрик достаточно часто сидел за последним, чтобы не испугаться роскоши и блеска. Но это означало, что трапеза будет долгой, а после нее пришел черед обязательных музыкантов, и потому Пену не сразу удалось застать Никис в одиночестве. Ему пришлось перехватить ее на обратном пути из дамской комнаты – не на пути туда, нет, и спасибо, он не нуждался в напоминаниях Дез на сей счет. Пен жестом позвал, точнее, загнал ее на галерею, выходившую в небольшой дворик напротив того, в котором пировал герцог. Здесь в основном были строительные леса и тени, а также, надеялся Пенрик, немного уединения.

Они встали рядом, облокотившись о перила и хмуро глядя во тьму.

– Итак, Аделис получит свой пост, – начал Пенрик.

По крайней мере, этот вопрос решился быстро. Старшая дочь Джурго недавно вышла замуж за главу государства к западу от Орбаса, человека, носившего загадочный титул верховного обана; его дальняя граница в настоящий момент страдала от набегов русиллийцев. Джурго был рад получить доступ к опыту генерала Арисайдьи в борьбе с этим врагом. Уже началась подготовка к походу в поддержку нового зятя.

– Да, Аделис кажется очень… полагаю, довольным – неправильное слово, он не настолько любит войну, чтобы радоваться вторжению. Быть может, увлеченным. Уже. Он не создан для безделья. – Никис повернулась и положила локоть на балюстраду, наблюдая за Пенриком в слабом свете, что сочился из комнат за их спиной. – А что насчет тебя? Герцог уже предложил тебе стойло в своем зверинце?

– М-м, он на это намекал. Он не может меня призвать, а я не могу самостоятельно дать согласие. Сперва архисвятой Орбаса должен вывести меня из подчинения архисвятому Адрии. Который только в прошлом году получил меня от архисвятой принцессы Мартенсбриджа за определенную сумму и едва ли думает, что его затраты окупились. – Пенрик потер лоб. – Я определенно подвел его с моей первой миссией в Седонии. – Он поднял глаза. – Я уже задавал тебе этот вопрос. Ты подумала насчет себя? Потому что, полагаю, Аделису хватит ума не тащить тебя с собой в военный лагерь.

– К счастью, да. Мадам Дассия дала мне понять, что дворец может взять меня в качестве фрейлины. Не при самой герцогине, а при одной из ее дочерей.

– О. – Пенрик был застигнут врасплох. – Это звучит… весьма достойно. И безопасно.

– Да. Аделис был очень доволен. Хотя поскольку вышеупомянутой дочери всего семь лет, на самом деле, это означает работу няньки или гувернантки, разве что обноски будут лучшего качества. Накидка слуги невидима, – она изобразила прямоугольник на своем туловище, – но она есть. И все-таки это даст мне передышку. Какое облегчение – больше не принимать поспешных решений.

Тревожная мысль пришла в голову Пенрику.

– А фрейлины не становятся легкой добычей господ?

– Если им двадцать – возможно. Но мне тридцать. И я прекрасно защищала свою честь с тех пор, как овдовела. – Она поморщилась. – Это оказалось не так трудно, как я думала.

– О. – Пенрик собрался с духом, сделал глубокий вдох, повернулся и взял Никис за руку. – Никис, для меня сталась хоть какая-то надежда?

К его отчаянию, она отняла руку.

– Ты должен выражаться яснее, если хочешь, чтобы я тебя поняла. Надежда на что?

– Говорят, начинать с высоких ставок – плохая стратегия, но я рискну. На то, что ты выйдешь за меня?

Долгое, неуютное молчание стало ответом на его вопрос. Занервничав, он призвал ночное зрение, пытаясь прочесть выражение лица Никис. Каждая знакомая морщинка и ямочка, каждый его изгиб остались очаровательными, но на нем не было любви. И не было ненависти, которая тоже являлась хоть каким-то сильным чувством. У нее было лицо женщины, столкнувшейся с огромным количеством дел, которыми она не готова заниматься прямо сейчас.

Ну разумеется, вмешалась Дез без приглашения. На самом деле, он специально не пригласил ее участвовать в этом диалоге.

Диалог – это две стороны. Не три. Не четырнадцать, Дез.

Пенрик, бедняжка устала до беспамятства. Клянусь, ты выбираешь время не лучше Чадро.

Чадро не мог правильно выбрать время, возразил Пен.

Он опоздал всего на столетие, пробормотала Мира. Пен решил не обращать внимания.

– Причина в демоне? – напрямую спросил он.

Ему уже доводилось с таким сталкиваться. Не одна женщина, сперва привлеченная его внешностью и очарованием, которое, как ей виделось, окружало чародеев, при более близком знакомстве сочла его ходячей трясиной и унеслась прочь, как перепуганный пони из болота.

Немного помолчав, Никис сказала:

– Не… совсем. – Казалось, ее удивил собственный ответ. – Полагаю, я начала воспринимать Дездемону так, как моя мать воспринимала жену отца. Появилась первой, избавиться нельзя, должна быть жестокой соперницей – а на деле оказалась лучшей союзницей. Хотя я могу ошибаться.

– Нет, ты не ошиблась! – воскликнул Пен. Дез насмешливо замурлыкала.

– Но ведь в твоей голове не только Дездемона? Есть еще Мира, с которой я совершенно не ожидала столкнуться. – Судя по выражению лица Никис, она до сих пор не оправилась от встречи. И, возможно, не оправится. – А потом я поняла… что и это еще не все. Думаю, я видела промельки двух целительниц. И Ручию… ты неоднократно упоминал, что она была хитрым шпионом. Скольким в нашем изворотливом бегстве мы обязаны ей? И это только то, что я видела. А чего не видела? Это не одна первая жена, а целых десять. И я даже представить боюсь, что с тобой могут сотворить львица и кобыла.

– Не так уж много, – возразил Пен. – Они очень старые и тихие.

Никис провозгласила:

– Было чистым безумием влюбиться в человека, у которого личностей больше, чем у меня пальцев. – И пошевелила пальцами, словно для наглядности.

«Было». Она сказала: «Было». Не «было бы». Мог ли Пен надеяться, что Никис окажется таким же грамматическим педантом, как и он сам?

Едва ли, прошептала Дез.

– А кроме того, я не хочу ехать в Адрию, – добавила Никис.

Пен, которого это небрежное замечание едва не свело с ума, попытался пробубнить в ответ что-то нейтрально-обнадеживающее. Все это сбивало с толку, но если он заставит ее говорить дальше…

Она выпрямилась, прислонилась головой к столбу и вздохнула.

– Не то чтобы я питала особое отвращение к Адрии, хотя я боюсь, потому что не знаю языка. Пойми меня правильно. Я полжизни таскалась за отцом, или мужем, или братом по разным армейским лагерям и ставкам. Жены военных не без причины так крепко держатся за свои дома, когда им наконец-то разрешают остановиться. Я чувствую себя растением, которое постоянно выкапывают и пересаживают, не давая вырасти, не давая восстановиться, чтобы зацвести и заплодоносить. Которое готово завянуть от отчаяния, потому что ему не дают следовать его природе.

– Некоторым людям нравится дорога, – заметил Пенрик, нащупывая путь вперед. – Приключения юности и все такое.

– Мне тридцать, – холодно сказала Никис. – Желание сбежать из дома, где ты всегда будешь ребенком, – не то же самое, что добровольное согласие посетить все седонийские канавы. Я слишком стара, чтобы что-либо из этого казалось мне привлекательным. – Задумчиво прищурившись, она посмотрела на него. – А ты – как птица. Тебя не удержат даже дороги.

– Тебе так кажется из-за того, как мы познакомились. Ты никогда не видела меня дома, с моими книгами, – возразил Пен. – По природе я домосед. Единственная птичья черта во мне – мое письменное перо. Иногда на протяжении нескольких недель самая страшная опасность, которая мне грозит, – это порезаться бумагой.

– А в другие недели?

Ты сама только что видела. Едва ли это был хороший ответ.

– Зависит от того, с какими проблемами приходится разбираться моему начальству и что они считают возможным свалить на меня.

– В двадцать лет я этого не знала, – медленно произнесла Никис, – однако знаю в тридцать: когда женщина выходит замуж за мужчину, она выходит за его жизнь. И лучше бы, чтобы это была жизнь, которую ей хочется вести. Твоя жизнь кажется мне очень… неустроенной. Очень… – Она не смогла подобрать слово. – В любом случае, очевидно, что сейчас я в безопасности. И больше не нуждаюсь в твоем сопровождении или защите. Ты выполнил свою задачу, Пенрик. Быть может, ты найдешь другую женщину, которую нужно спасать.

– Тебе может понадобиться мое… что-то еще, – в отчаянии предположил Пен. – Мой острый ум. Мое умение уничтожать вредителей. Мои поцелуи? – Он нерешительно поднял палец, чтобы коснуться уголка ее губ. Она уклонилась. – У человека может быть множество нужд, не менее реальных, чем нужда в спасении.

Она покачала головой и сделала шаг назад.

– Я желаю тебе легкого полета. Но я хочу пустить корни в землю.

– Ты не растение. А я не птица. Мы оба – люди.

Ее губы беспомощно дернулись.

– По крайней мере… один из нас.

Приятный голос позади них произнес:

– Ах вот вы где, мадам Катай. Вас ищет ваш брат.

Мадам Дассия подошла к ним, одарив Пенрика вежливой ледяной улыбкой, как умеют хорошие дуэньи.

– Мы должны спуститься вниз, чтобы попрощаться, а потом я покажу вам вашу новую комнату. Сейчас в доме царит небольшая суматоха из-за ремонта, но это одна из самых просторных резиденций герцога.

Она взяла Никис под руку и увлекла прочь.

– Видите, Просвещенный, за мной хорошо присмотрят, – бросила Никис через плечо.

– Было очень приятно снова вас повидать, Просвещенный Пенрик. – Мадам Дассия кивнула, давая понять, что разговор окончен.

Пенрик слабо помахал вслед обеим дамам и сдался. Внизу он вежливо распрощался со всеми, вышел из строящегося дворца и побрел по улицам к дому Ордена.

Она не сказала «нет», Пен, прервала Дез его мрачное молчание.

Но я услышал «нет». И она определенно не сказала «да»!

Значит, два отвергнутых предложения за один день. Бедный Пенрик!

Пен демонстративно ее проигнорировал.

Над головой звезды ярко сияли на фоне небесного купола, еще сохранившего слабые воспоминания о цвете, фиолетовом или синем, слишком глубоком, чтобы дать ему название. Похоже, небо над Орбасом было таким же красивым, как над Седонией, пусть больше ничего хорошего в Орбасе и не было. Пенрик любил это безграничное чужое небо, во всех его ипостасях. Даже если он никогда, никогда не сможет к нему прикоснуться. Схватить его. Спрятать в мешок и унести домой. Судя по всему, здесь было много красоты, которой ему не забрать с собой.

Он еще не брался за письмо в Адрию, чтобы сообщить о том, что жив. Пенрик сказал себе, что хотел включить в него последний отчет о встрече Аделиса с герцогом. Или он по-прежнему надеялся, что последний разговор с Никис укажет ему, чего он хочет?

Нужно сочинить что-нибудь сегодня, чтобы завтра отправить письмо с самым первым храмовым курьером. Или можно просто уехать завтра, чтобы лично доставить плохие новости. Слать домой просьбы об инструкциях – только тянуть время. Дипломатическая хитрость. Или, если быть честным, жалкая проволочка.

В небольшом, но уединенном кабинете, который ему выделили в доме Ордена, он аккуратно снял взятое взаймы белое облачение, зажег свечи на маленьком письменном столе, разложил бумагу и перья, поставил чернильницу и сел. В комнате было жарко и душно. После стольких недель странствий было непривычно держать в руке перо.

Он сидел долго. Писать или плыть? В кои-то веки Дез молчала.

Наконец Пен проклял именем Бастарда всех злосчастных мужчин, которые выставляли себя дураками из-за женщин, наклонился вперед, обмакнул перо в чернила и начал писать.