Экипаж окутала напряженная, усталая тишина, которую нарушила лишь суматоха смены лошадей через первые пятнадцать миль. Слуга продал путникам чашки слабого эля, который Никис выпила за неимением других напитков, и они по очереди воспользовались конюшенным туалетом. Никис улучила момент, когда целитель… чародей… Просвещенный Пенрик, давший клятву храмовый святой, о боги, не мог их слышать, и увела Аделиса в сторонку, под дерево, нависавшее над двором для экипажей.

– Воротить нос от герцога Адрии очень мило, но ты заметил, что Пенрик – единственный из нас, у кого есть деньги?

– Я думал, у тебя что-то есть.

Сам Аделис покинул виллу, унеся с собой только одежду, которая на нем была.

– Хватит, чтобы оплатить ночь в гостинице и, быть может, пару обедов. Но не на проезд до Орбаса. Если мы туда направляемся, то Пенрик опустошил свой кошелек, чтобы довезти нас до самого Скироса.

И оплатил грядущую ночную поездку, что даст им значительное преимущество перед преследователями.

– Полагаю, это был кошелек секретаря Пригоса, но ты права. Едва ли нам удастся забрать его у чародея.

– Я не предлагала ограбить его в благодарность за доброту, – немного колко ответила Никис. – Он может оказаться чрезвычайно полезен. – Тот факт, что он служил принцессам, архисвятым и герцогам, говорил о высоком положении, которое чародей скрывал. – Ты не хочешь служить в Адрии…

Его смех был отрывистым и невеселым.

– Я плохо владею адриакским, страдаю от морской болезни и не желаю позволять этим морским крысам использовать меня против Седонии, что они, без сомнения, попробуют сделать, рано или поздно, и плевать на Карпагамо. Нет. – И добавил чуть тише, словно стесняясь своей надежды: – В Орбасе у меня будет шанс в конечном итоге примириться с Тасалоном. В Адрии – никакого.

Никис обдумала его слова.

– Для этого с министром Метани и его приспешниками должно случиться что-то ужасное.

Зубы Аделиса сверкнули в звериной усмешке под изувеченной верхней половиной лица.

– Возможно.

Никис глубоко вдохнула.

– Что скажешь, если мы попробуем сделать все наоборот и заманить Пенрика в Орбас? – Или к себе?

– Я все еще пытаюсь придумать, как безопасно избавиться от него. Поскольку я отказался служить его герцогу, он вполне может нас предать.

– Думаю, это так же вероятно, как то, что художник сожжет свой шедевр. Несмотря на все его бормотание, он страшно горд тем, что сделал с твоими глазами. – И эта гордость заслужена, полагала она. Не знай Никис про магию, сочла бы это чудом.

– Никис, он адриакский агент. Он сам в этом признался!

– Он намного больше этого.

Аделис фыркнул.

– Ты уверена, что хочешь заманить его именно в Орбас?

Ее губы дрогнули; она надеялась, что не покраснела.

– Да, он мне нравится. Просто он… другой. Странный, но не злой.

– Это была шутка. – Аделис прищурился с новым подозрением. – Он к тебе приставал? Он не пытался… соблазнить тебя чародейским способом?

Она невольно рассмеялась.

– Не думаю, что для этого ему понадобилось бы чародейство, но нет. – Пожалуй, не следовало добавлять увы.

Но Аделис был Аделисом – и поэтому услышал непроизнесенное.

– Из всех!.. Я представил тебя стольким честным офицерам – а ты хочешь строить глазки какому-то чужеземному мелкому… мелкому…

– Он выше тебя! – возразила Никис, пока ее брат пытался подобрать слово для описания Пенрика. По ее мнению, одним словом тут было не обойтись.

– Тогда костлявому, дерганому, лживому… У него внутри демон хаоса! Если он что-то сделал, ты можешь это понять? Я не могу!

– Так значит, наверное, он ничего не делает. Не делал. Как бы там ни было. – Быть может, в этой тревоге крылся корень его неприязни? Или неприязнь служила прикрытием тревоги? Никис вдохнула, чтобы взять себя в руки. – Мы оба определенно можем видеть, что он сделал для тебя. Так что тебе есть с чем сравнивать. – Она не спорила, что невидимость магии Пенрика вызывала опасения – как можно защититься от нападения, которого не видишь? Но обычно ей не приходилось выжимать справедливое суждение из Аделиса, словно масло из оливкового пресса. – Я-то думала, Тасалон преподал тебе жестокий урок о том, как опасно видеть угрозу там, где ее нет.

Он вздрогнул и немного сдал позиции – но дюйм для Аделиса значил столько же, сколько ярд для любого другого человека.

– Просто я верю, что он может быть опасен. Для тебя.

Она скрестила руки и склонила голову от столь наглого лицемерия.

– Значит, зря ты учил меня не бояться опасных людей?

Ему хватило ума не ступать в эту трясину, но он вскоре нашел другую, сварливо заявив:

– Я думал, ты будешь завидовать парню, который красивее тебя.

– Что, серьезно? Умоляю тебя, Аделис! – Она заметила предмет их беседы, сворачивавший за угол конюшни, и вынуждена была признать, что последняя братская шутка наполовину попала в цель. Но не слова про зависть; с тем же успехом можно было завидовать солнечному свету. – Тихо, он возвращается.

Они вновь забрались в тесный экипаж и продолжили путь уверенной, ровной рысью, трясясь и подскакивая.

Через несколько миль их обогнал скакавший галопом местный курьер. Пенрик выглянул в окно и нахмурился. Чуть позже лошадь проскакала обратно, взбрыкивая и пинаясь, с висящим под брюхом седлом. За ней бежал запыхавшийся, сыплющий проклятиями курьер. Изогнув шею, Аделис смотрел на них, пока они не скрылись позади.

– Твоих рук дело? – спросил он Пенрика.

– Да, – вздохнул тот. – Не уверен, что это чем-то поможет.

Аделис побарабанил пальцами по оконной раме.

– Мне не нравится быть в ловушке на этой дороге.

Пенрик пожал плечами.

– Мы опережаем их по меньшей мере на день. Я гарантирую, что Велка до сих пор недостаточно оправился, чтобы ехать верхом. И потом, если он захочет преследовать меня, ему понадобится одолжить чародея в Храме Патоса или каком-нибудь другом месте. А если седонийский Храм похож на те, что мне известны, задержка будет колоссальной. Хотя если они сочтут меня диким чародеем, то воспримут запрос всерьез. Контролировать диких чародеев – их дело, вне зависимости от политики.

– Если мы смогли нанять экипаж, то и Велка сможет, – возразил Аделис. – С ручным чародеем или без.

– Хм.

– Ты не искалечил его на всю жизнь.

Хотя следовало бы. Очевидно, это имел в виду Аделис, даже если статус просвещенного храмового святого объяснял, почему Пенрик не может убивать.

– Нет.

– Почему?

– Думаю, самый простой ответ – потому что не хотел причинять нам самим теологический вред? – Пенрик нахмурился. – Я понимаю, к чему вы клоните, Арисайдья. Армии всех стран пытаются заполучить у Храма губительных чародеев, хотя мы и редкость. Не скажу, что мое начальство никогда не поддавалось на уговоры, но впоследствии всегда кому-то приходилось об этом пожалеть. Обычно чародею. Это известная опасность.

В ответ Аделис только фыркнул. Никис все отчетливее понимала, что за поступками чародея стояло рациональное мышление, пусть она и не знала скрытых правил. Ей даже пришло в голову, что, быть может, сказав, что ему тридцать лет, он солгал в другую сторону.

Хотя еще имелась Дездемона, двухсотлетний демон. Было обманчиво легко, но ошибочно упустить из виду постоянного спутника Пенрика. А потом Никис задумалась, как все это выглядело с точки зрения демона.

Во время третьей смены лошадей они съели горячий обед в таверне при конюшне, затем вновь забрались в экипаж. Было невозможно поддерживать утреннюю напряженную атмосферу, когда Никис этого не хотела, а Пенрик дружелюбно обмяк на сиденье. Когда он предложил занять время очередным исцелением, Аделис заколебался.

– А если я пообещаю заняться вашими бровями? – спросил Пенрик.

– Откуда, во имя Бастарда, мне знать, чем ты занимаешься? – огрызнулся Аделис, но его неприязнь явно пошатнулась.

– На что это похоже? – с любопытством спросила Никис.

Аделис пожал плечами и признался:

– Как ни странно, обычно это успокаивает.

– Поездка будет долгой, – заметила Никис, и Аделис сдался.

Они поменялись местами, и мужчины неуклюже устроились так, чтобы руки Пенрика могли добраться до головы Аделиса. В результате значительную часть ног чародея оказалось некуда девать, и его ступни едва не улеглись Никис на колени.

Через некоторое время веки Аделиса сомкнулись.

– Он уснул? – прошептала Никис.

– Нет! – проворчал Аделис, и уголок рта Пенрика дернулся.

Значит, ее брат не настолько расслабился. Но вялость будто перетекла из Пенрика в его пациента. Чародей же, напротив, стал более напряженным и нервным, его лоб заблестел от пота.

Во время следующей смены лошадей Пенрик натянуто улыбнулся спутникам.

– Мне нужно обойти конюшню. Я скоро вернусь. Не уезжайте без меня, ха-ха.

Любопытная Никис вышла из экипажа и последовала за ним. В конюшне было прохладно и темно, уютно от смутных силуэтов лошадей, которые отдыхали в стойлах, ритмично пережевывая корм. Никис увидела сухощавую фигуру Пенрика, выходящего через задние двери.

Эти двери привели ее к навозной куче, едкий аромат которой пропитывал воздух. Никис услышала, как затихает жужжание мух. Вместе с самими мухами. Пенрик прислонился к стене конюшни, скрестил руки на груди и мрачно наблюдал за их гибелью.

– Что вы делаете?

– Порожденный исцелением беспорядок должен куда-то уйти, а смерть – самый эффективный выход для хаоса. Убивать мух, блох и прочих вредителей, приписанных Бастарду, – теологически приемлемое жертвоприношение. Большинство животных с красной кровью принадлежат Сыну осени, но есть несколько исключений. Крысы, мыши, другие твари, что мешают там, где не следует. Возможно, старший Брат моего бога в долгу передо мной, но я не хочу этим злоупотреблять. А потому – мухи. Они скучны, но их всегда много.

Наверное, это была самая странная беседа из всех, что ей доводилось вести в жизни, но, как ни удивительно, Никис не боялась. Она прислонилась к стене рядом с ним и тоже скрестила руки, молчаливо предлагая свою компанию. Он одарил ее быстрой благодарной улыбкой.

– Но никогда – люди. – Эта мысль утешала.

Его улыбка померкла.

– Ну…

Она подняла голову, глазами выразив сомнение.

– Не совсем никогда. В конце концов, Бастард – бог исключений и сын Своей Матери. На высших уровнях медицинской магии есть несколько исключений. Это ничуть не похоже на противостояние либо я, либо он, которое описывает ваш брат, так что не рассказывайте ему. Он возбудится и вообразит то, чего нет на самом деле. Когда выбор стоит между одной жизнью и другой или между жизнью и не-жизнью… – Он умолк.

Она позволила тишине длиться, ожидая, пока ее заполнят тем, что он выберет. Или нет. Ни за какие сокровища мира она не стала бы на него давить. Это было все равно что слишком сильно надавить на стекло.

– После чего целитель проводит ночи лицом вниз на храмовом полу, молясь о знамении и получая лишь молчание. Таких молитв я бы не пожелал… никому.

– Я… – Могла ли она искренне сказать: «Я понимаю»? – Я сожалею.

Двор погрузился в полную тишину.

Он сделал глубокий вдох.

– Да, я тоже.

Потом оттолкнулся от стены, осторожно растянул губы в улыбке, и они прошли обратно через стойла.

И что именно этот на вид рассеянный, на вид юный человек знал о высших уровнях медицинской магии?

Она начала подозревать, что ответом было: Все.

А это, как лодка – сеть, влекло за собой следующий вопрос: Откуда?

* * *

Ближе к вечеру равнины Патоса сменились холмистыми возвышенностями, и скорость экипажа снизилась. Единственное утешение Никис заключалось в том, что крутые склоны точно так же задержат и их преследователей. Они заплатили за третью пару лошадей, чтобы преодолеть самый высокий перевал.

Чародей то проводил целительные сеансы, которые стали более интенсивными теперь, когда им с пациентом вскоре предстояло расстаться, то при любой возможности выбирался наружу, чтобы избавиться от хаоса. Он трудился не покладая рук, а Никис сидела совсем близко – и начала видеть результат на лице не только Аделиса, но и Пенрика. Он себя истощает.

Получив наконец возможность говорить о своем ремесле, Пенрик заговорил. Он вовсе не походил на шпиона, скорее на раздосадованного ученого, который добрался до любимой темы и благодарных слушателей. Никис подумала, уж не принадлежал ли он к тем загадочным людям, что, уставая, начинали говорить больше, а не меньше. Несмотря на опасения, Аделис наконец проявил откровенное любопытство, хотя все его наводящие вопросы крутились вокруг армейских применений.

Нет, никто не сможет создать отряд чародеев. Демоны плохо ладят друг с другом, и именно поэтому никто никогда не слышал о двух придворных чародеях одновременно. Нет, один чародей не слишком отличается от другого по грубой силе; все ограничивается объемом хаоса, который человеческое тело может вместить и излить за раз без вреда для себя. Различия в способностях в основном объясняются ловкостью и эффективностью, которые возрастают с течением лет и опытом. Неэффективное применение магии приводит, среди прочего, к выделению тепла; неловкий чародей может потерять сознание от перегрева или, быть может (злобная ухмылка), взорваться, как поджаренная сосиска. Никис сомневалась, что в это стоит верить, как и Аделис, судя по выражению его лица. Если последнее и соответствовало действительности, добавил Пенрик, то живых свидетелей не осталось, а потому доказательств не было.

Нет (тоскливый вздох), ни один чародей не может пускать огненные шары с кончиков пальцев. Оба мужчины явно были этим разочарованы.

– Хотя я весьма неплохо пускаю горящие стрелы, – добавил Пенрик. – Но это стрельба из лука, а не магия.

Нет, нет, нет – постоянными опровержениями Пенрик аккуратно увел Аделиса от гипотетических военных схем с привлечением магии – или, по крайней мере, одного конкретного чародея.

Никис задумалась, как вся эта опровергающая уверенность сочеталась с богом исключений и отбросов. Действительно скользкий, как рыба.

Ее собственные вопросы, казалось, упали на более плодородную почву. Да, чародеи-целители встречались редко. Только самые ручные и покорные храмовые демоны, которых взращивали на протяжении нескольких жизней – точнее, жизней их просвещенных седоков, – считались подходящими и безопасными для уже обученного и опытного целителя. Да, две сотни лет – необычно долгий срок для демона. Большинство новых элементалей быстро покидали этот мир, изгнанные специально призванным угодником из Ордена Бастарда или в результате какого-либо другого несчастного случая. Чем дольше демон жил, тем с большей вероятностью мог вознестись и захватить контроль над телом седока, без дисциплины которого краеугольный демонический хаос обязательно вырвется наружу и уничтожит все вокруг. Да, демоны сохраняли отпечатки личностей своих человеческих партнеров, к добру или к худу. В случае некоторых людей – определенно к худу, и несправедливо, что именно демон подвергался немедленному отлучению и уничтожению, наконец настигнутый своим богом.

Никис не знала, кому принадлежали последние слова – Пенрику или Дездемоне, – но произнесены они были с яростью.

На покачивающийся экипаж опустилась ночь, и даже говорливого Пенрика накрыла унылая усталость. Аделис изобразил на лице хладнокровную походную мину. Никис обмякла.

Они с Аделисом по очереди приваливались друг к другу, погружаясь в беспокойный сон. Пенрик крутился туда-сюда на сиденье, принимая все более неудобные на вид позы, пока наконец не задрал ноги почти к крыше и не успокоился.

Никис могла бы сделать путешествие более комфортным, если бы оно было запланированным и проводилось в подобающей секретности, а не представляло собой лихорадочное бегство от наступающих на пятки преследователей. Если бы желания были лошадьми, как пелось в одной старой детской песенке. Новое средство передвижения, вот чего она будет страстно желать, когда они доберутся до Скироса.

Где у них кончится время, деньги, силы… все.

* * *

Они прибыли в Скирос на закате следующего дня. Наконец выбравшись из экипажа, Никис подумала, уж не так ли чувствовал себя Пенрик, покинув бутылочную темницу. В дешевой и неопрятной гостинице им удалось снять лишь одну комнату, но в ней была вода, чтобы умыться, и неподвижная, ровная кровать, чтобы на нее упасть. Хозяин притащил тонкий шерстяной матрас, который можно было положить на пол. Поморщившись, Пенрик мимоходом избавил матрас от ползучей, кусачей живности, заодно проведя рукой и над кроватью. Никис и Аделис заняли кровать, Пенрик – матрас. У Никис кружилась голова, синие глаза Пенрика затуманились от усталости, а невозмутимость Аделиса постепенно переходила в оцепенелость. Грозила им опасность или нет, они должны были поспать несколько часов.

Глубокой ночью Никис проснулась и увидела, что Пенрик, который, как и все они, лег спать наполовину одетым, натянул куртку и выскользнул в темноту. Аделис храпел. Быть может, чародей решил сбежать в Адрию? Задумал какое-то последнее, запоздалое предательство? Встревожившись, Никис надела туфли, завернулась в плащ и на цыпочках последовала за ним.

Он безмолвно вышел через переднюю дверь гостиницы; мгновение выждав, она сделала то же самое, прижавшись к стене и высматривая знакомый узкий силуэт, мелькавший в лунном свете без факела или фонаря. Натянув капюшон, она прошла за ним по улице и свернула за угол. Он пересек мощеную площадь и скрылся под портиком храма. Никис дождалась, пока второй раз скрипнет тяжелая дверь, потом решилась на бег, чтобы догнать чародея. Что ему понадобилось внутри?

Он оставил дверь незапертой; Никис беззвучно приоткрыла ее и нашла глубокую тень, чтобы спрятаться. Недавно было полнолуние, и луна сияла прямо над священным атриумом; в ее свете пьедестал для огня отбрасывал голубую тень. Несколько красных углей мерцали среди пепла. Когда глаза Никис приспособились к темноте, она разглядела Пенрика, который медленно шел по периметру, от алтаря к алтарю, осеняя себя знамением, а потом мимоходом открывая, как предположила Никис, запертые ларцы для подношений, забирая их содержимое и ссыпая монеты в кошелек. Что объясняло, каким образом он добывал деньги после своего бегства из бутылочной темницы, если не считать ограблений местных чиновников. Пенрик не тронул ларец Матери, хотя все равно осенил себя знамением и склонил голову перед ее алтарем.

У ларца Бастарда он пробормотал:

– Хм. Должно быть, в этих холмах Тебя любят больше.

Он наполнил свой кошелек, а затем, вместо того чтобы просто поклониться, опустился на колени перед покрытым белой тканью алтарем и просительно вскинул руки ладонями наружу. Минуту спустя он лег на пол, вытянув руки в позе отчаянной мольбы. А может, истощения.

Воцарилась тишина. Но, подумала Никис, не покой, потому что еще через минуту он пробормотал:

– Кого я пытаюсь одурачить, о добрейший-и-жесточайший Господин? Ты все равно никогда мне не отвечаешь.

Его голос стал резким.

– Ты и правда дурак, если пытаешься привлечь Его внимание. Нам оно не требуется. Серьезно.

Никис не хотела прерывать молитву, но это больше напоминало спор. Она подошла и села, скрестив ноги, рядом с… целителем, чародеем, святым? Кто из его ошеломляющего числа личностей лежал в позе столь отчаявшегося смирения?

Он перекатился на спину и без всякого удивления улыбнулся ей.

– Привет, Никис. Пришли помолиться?

– Может быть.

Он кивнул на покрытый белым алтарь.

– Это и ваш бог? Кажется, вы однажды так сказали, еще в Патосе.

– Поскольку другие на мои молитвы не отвечают, да.

– Мои соболезнования.

Она не знала, как на это реагировать.

– Я хотела кое-что вам сказать. В экипаже мне пришла в голову еще одна идея.

– Да?

– Вместо того чтобы везти Аделиса в Адрию, куда он не поедет, почему бы вам не отправиться в Орбас вместе с нами?

Тихий звук, который он издал, ничего не значил, хотя нечто похожее издает человек, получивший удар. Пенрик с сомнением помедлил.

– Арисайдья это одобрил?

– Уверена, что смогу его убедить, – небрежно бросила Никис. – Как только мы устроимся, Аделис поможет вам подыскать достойное назначение. Быть может, даже пост придворного чародея.

– Скорее всего, у герцога уже есть чародей. Именно так я лишился своего последнего места. Когда архисвятая принцесса Ллевен внезапно умерла, ее преемница привезла с собой из Истхоума доверенную чародейку. Я предложил вести тихую жизнь среди книг и бумаг – я так и не закончил свой последний перевод, – но все решили, что во дворце не место двум демонам хаоса. Включая самих демонов хаоса.

Кажется, последние слова он произнес другим голосом? Однако Пенрик продолжал, открывая свои воспоминания ночному небу в обрамлении внутреннего архитрава.

– Все они изо всех сил пытались отправить лишнего чародея в мартенсбриджский Орден Матери, который желал заполучить его так же сильно, как дворец внезапно захотел от него избавиться. Очень ловко. Счастливы все, кроме меня. Никто не должен хоронить двух матерей за один год.

От последних слов у нее сжалось горло.

– Что?

Он поднял руку, отмахиваясь от чего-то ей неведомого.

– Принцесса Ллевен стала для меня второй матерью. Моя родная мать умерла незадолго до этого, при дворе Юральд. Меня не было рядом ни с одной из них. Не знаю, благословение это или проклятие.

– Мне жаль. – Едва ли можно было подобрать менее уместные слова, но он снова поднял руку, на этот раз в понимающем принятии. Никис попыталась вернуться к своему предложению. – Если не придворным чародеем, Орбас несомненно захочет взять вас придворным целителем.

И с готовностью, когда узнает, что он сделал для Аделиса.

Равнодушно и с уверенностью Пенрик сказал:

– Я скорее умру.

Его улыбка стала натянутой и странной.

Никис выпрямилась, собираясь с духом.

– Я пыталась понять, почему человек с вашими очевидными – невероятными – способностями не хочет заниматься целительством. Думаю, у меня получилось.

– Правда? Расскажите мне.

В его голосе слышалась ирония, но не злоба. Кажется, в нем не было ни крупицы злобы.

– Вы потеряли пациента. Возможно, дорогого вам человека, – его принцессу? мать? – или просто кого-то, за кого боролись изо всех сил. Это разбило вам сердце и лишило желания продолжать.

Уголком глаза она попыталась оценить его реакцию. Быть может, она вела себя слишком откровенно, слишком навязчиво? И он рассердится на ее расспросы?

Никис не ожидала взрыва хриплого смеха, который резко оборвался. Она вздрогнула. «Безумный, как сапог», – сказал Аделис. Может, он оказался более наблюдательным, чем она думала?

– Если бы только это. – Пенрик вновь растянулся на полу, сложил руки под головой и, прищурившись, посмотрел на луну, которая омыла его нежное лицо бледным светом, превратив в ледяную статую. – Как насчет троих за неделю? А иногда и больше.

– Что?

– Это место для исповедей, так почему бы и нет? Наступит завтра – и мы едва ли встретимся снова, что к лучшему. Это все равно что вскрыть нарыв – и такое же омерзительное и завораживающее, как то, что из них обычно вытекает. Быть может, пойдет мне на пользу.

Три сапога? Она прикусила губу.

– Все началось хорошо. Я упивался работой ученого для архисвятой принцессы. Но благодаря моим копиям и переводам первоначальных томов Просвещенной Ручии о магии и медицине Орден Матери в Мартенсбридже обнаружил, что двое из прежних седоков Дездемоны были целительницами. Принцесса хотела натянуть на мой лук новую тетиву, и я тоже этого хотел. Она отправила меня в больницу ордена, чтобы учиться. Подмастерьем, как все мы думали, пока знания Просвещенной Амберейн и Просвещенной Хелвии не начали пробуждаться во мне – и внезапно я из ученика превратился в учителя. Хотя каждый новый пациент преподает урок своему целителю, на протяжении всей жизни. Мне действительно нравилось учить студентов анатомии. Я вылечил несколько сложных случаев. Понимаете, все зависит от исходного состояния. Если бы вашему брату выжгли глаза раскаленным железом, мне не осталось бы материала для работы. Но со стороны никто не мог понять, почему иногда мне сопутствует удача, а иногда нет. Больница начала все чаще звать меня, потому что, в конце концов, иногда у меня получалось. Попытка – не пытка, верно? Я разрывался, но не сдавал позиций, а потом принцесса умерла – и я лишился защитника, о котором даже не подозревал. Понимаете, Орден пытался меня беречь – и звал только на самые сложные случаи. Меня никогда не просили вылечить, ну, не знаю, заусенец или даже глистов, мне не позволяли одерживать легкие победы. Всегда только самые ужасные травмы и болезни, снова и снова. Большинство умирало. Когда я понял, что каждый день шагаю в больницу, изобретая… ладно, теперь это не имеет значения.

– Для меня имеет, – осмелилась вставить Никис.

Его посеребренные луной брови поднялись.

– С чего бы? Не важно. Я ведь обещал полную исповедь. Сидя – лежа – перед своим богом. Хотя Он и так это знает. – Ледяная улыбка, едва тронувшая уголки рта. – Так вот, когда я начал каждый день по пути на работу изобретать способы, которыми чародей может убить себя – а сделать это весьма непросто, если его демон против, – то понял, что пора остановиться. Я подал прошение архисвятому Адрии, чтобы заниматься переводами и прочей храмовой научной деятельностью, и окончил свою карьеру чародея-целителя в Мартенсбридже. Было хорошо ехать на север через горы. Словно я чудом спасся.

Никис изобразила дружелюбное молчание. Потому что альтернативой было закричать от ужаса и негодования, что определенно стало бы лишним. Как далеко зашли эти изобретения? Уверена, Дездемона сможет мне сказать.

Пенрик продолжил:

– И так я узнал разницу между умением и призванием. Призвание без умения – трагедия, понятная каждому. Обратная ситуация… не столь очевидна.

– О. Я… понимаю. – Она сделала вдох и выпалила свой вызов: – Знаете, я бы очень хотела услышать версию Дездемоны.

Он удивился; его глаза расширились. Он неуверенно ответил:

– Полагаю… это можно устроить.

Теперь она заметила, как внутренний близнец изменил выражение его лица. Демон сказал:

– Ха. Мы полностью виним его начальство. Амберейн и Хелвия в свое время обучались в величайших центрах медицинских искусств в Саоне и Дартаке, где их способности и границы должным образом понимали – и не забывали о подобающей скрытности. Отсталый Мартенсбридж увидел только, что ему в руки упал магический дар – и захотел выжать из него все, что сможет. Как жадный объездчик слишком рано выпускает благородного жеребца на скачки – и убивает его. А Пенрик, дурак, не отказывал и не уходил, пока все мы не оказались на рассвете на склоне холма, чтобы выяснить, смогу ли я исцелить его руки прежде, чем он их вскроет, что вовсе не соответствовало моим представлениям о том, как нам надлежит расстаться.

– Это было не всерьез! – возразил он другим тоном. – Если бы я был серьезен, рядом имелся обрыв. А как ты неоднократно заявляла, тебе не под силу заставить нас летать.

– К счастью, он отключился прежде, чем выиграл. Пришлось пожертвовать небольшим оползнем и невезучим лосем. А когда он очнулся, мы поговорили.

Пенрик исповедовался; это больше напоминало гневную отповедь.

– И он по-прежнему не отказывает и не уходит, и потому мы оказались в бутылочной темнице в Патосе, а не в милом, уютном кабинете в Лоди с видом на канал. Что ему нужно, так это начальник, которому хватит духу говорить нет за него. – Голос стал вкрадчивым, взгляд сместился к Никис. – Например, опытная женщина, которая знает, как не дать глупым мужчинам умереть.

– Дез! – Он резко сел.

– Что? Это ты всю неделю восхищался ее бедрами. Так сделай что-нибудь.

Он захлопнул рот. При таком освещении невозможно было понять, покраснел он или нет, но его щеки немного потемнели.

Никис сглотнула, не сомневаясь, что правильно поняла намек демона. Пусть и не первое, это определенно было самое странное предложение, что ей когда-либо делали. И, как ни удивительно, наименее оскорбительное.

– Опыт у меня есть, – тихо ответила она. – Но неудачный.

– Стоит спросить, – пробормотал он.

Никис не знала, кто из обитателей его головы это сказал.

Пенрик выпрямил спину.

– Это стоит спросить. – Теперь голос принадлежал ему. Он повернул к ней голову, в тенях его глаза казались серебристыми и непроницаемыми. – У меня есть для вас контрпредложение. Что, если вы отправитесь в Адрию со мной? Пусть Аделис сам добирается в Орбас. Я думаю, он справится.

Никис покачнулась.

– Я не могу так поступить, не могу оставить…

– Сколько раз он оставлял вас, уезжая на очередную войну? Быть может, одному ему будет грозить меньшая опасность – и он определенно доберется быстрее.

– Вашему герцогу не нужна я. – Ее сердце бессмысленно колотилось.

– Я не говорил, что вы нужны герцогу. – Казалось, ему не хватает воздуха.

– Я стану заложницей, которую можно использовать против Аделиса.

Его губы приоткрылись, сомкнулись. Он тихо произнес:

– Я имел в виду не это.

– Но это случится. Обязательно. Мир таков, какой он есть.

– О. – Пенрик вновь обмяк и лег на пол, глядя на движущуюся луну. – Я могу защитить…

– Мы все недавно увидели, как трудно получить защиту, когда твой повелитель обращается против тебя.

– Полагаю, что так.

Она никогда не получала столь жестокого добросердечного предложения, безнадежно ошибочного. Это было все равно что дарить перчатки безрукому вору или цветы умирающей от голода женщине. Никис ответила тем же.

– Остается Орбас.

Его голова дернулась, словно уклоняясь от дротика.

– Все мои книги находятся в Адрии. Я надеюсь.

– Любимые заложники?

– В некотором смысле. Что говорит обо мне кое-то печальное, я полагаю.

Она обдумала эти уклончивые слова.

– В Орбасе тоже есть книги. Я слышала, что у герцога отличная библиотека. Книги, которых вы не читали. А о некоторых, быть может, даже не слышали.

Она заметила, что он не сказал «нет» Орбасу, по крайней мере, так категорично, как Аделис отверг Адрию. Даже скользкая рыба иногда попадает в сети…

Уголки его губ поднялись вверх.

– Птица мудрости. Мадам Сова. Ваш брат правильно вас назвал.

Да, и что, если Аделис проснется и обнаружит, что они оба исчезли?

– Нам нужно вернуться. Если вы закончили.

Он печально огляделся.

– Тут говорим только мы с вами, поэтому да, судя по всему, я закончил.

Он вскочил на ноги, как жеребенок, и подал ей руку, чтобы помочь встать.