Излагая историю захвата мятежниками отдельных районов, мы вполне сознательно не касались нескольких существенных вопросов, дабы избежать повторений и деталями не рассеивать внимания читателей.

Нам придется еще не раз говорить о действиях Чехословацкого корпуса – он пробыл в стане наших врагов более полутора лет и части его еще в феврале 1920 г. вели бои с войсками Красной армии на дальних подступах к Иркутску. Но уже сейчас читатель вправе задать вопрос: как же все-таки случилось, что чехословаки так легко и быстро выполнили поставленную им врагами революции задачу?

Знали ли сибирские и дальневосточные партийные организации, советские и военные органы, что из Поволжья двигаются на них десятки тысяч вооруженных до зубов иностранных солдат, находящихся под командованием русских контрреволюционных офицеров и насчитывающих в своих рядах большое число русских белогвардейцев?[117]

За два месяца до вероломного нападения корпуса, а именно 22 марта 1918 г., ЦИК Сибири (Центросибирь) рассматривал вопрос о нем и записал: «…были получены сведения о движении через Сибирь на Владивосток вооруженных чехословацких полков. Считая возможным использование их контрреволюционерами и империалистами против Советской власти, президиум распорядился через военно-окружной комиссариат в Омске в интересах Советской власти приостановить это движение, сообщив об этом по прямому проводу Совету народных комиссаров». Такова была[118] первая реакция высшего органа Советской власти в Сибири на появление первых эшелонов корпуса к востоку от Урала.

Руководствуясь этими указаниями, созданный в Омске 3 апреля 1918 г. Западно-Сибирский штаб Красной армии рассматривал 4 апреля вопрос о пропуске чехословаков на восток и вынес решение: «Пропустить чехословацкие эшелоны,[119] предварительно разоружив их». Здесь сейчас мы говорим об этих двух документах лишь для того, чтобы показать читателю, что момент внезапности появления корпуса в Сибири полностью отпадает: оба руководящих сибирских центра заблаговременно знали о приближении иностранных войск и ясно высказали свое отношение к нему.

Какими вооруженными силами располагали Советы Сибири и Дальнего Востока в мае 1918 г.? По данным отдела учета Народного комиссариата по военным делам, на 1 июня 1918 г. к востоку от Урала было около 21 тыс. бойцов, в том числе в Западной Сибири около 10 тыс. Зная условия того времени, нельзя считать указанную цифру исчерпывающей и точной. Из документов видно, что речь идет только о частях Красной армии и, следовательно, в учет не попали сотни рабочих дружин, отрядов рабочей милиции городов и рудников, отряды охраны железных дорог, продовольственные отряды и т. д. Без опасения впасть в ошибку можно считать, что накануне мятежа корпуса в Сибири и на Дальнем Востоке было не менее 30–35 тыс. красных бойцов в формирующихся частях Красной армии и в добровольческих формированиях вспомогательного и местного значения. Боевая ценность и боевая готовность их были весьма различны и обусловливались целым рядом обстоятельств: 1) подчинением их различным ведомствам (военному, путей сообщения, продовольственным органам и т. д.); 2) незавершенностью формирования, проводившегося беспланово и без надлежащего материального обеспечения; 3) малоопытностью организаторов и командиров и слабой боевой подготовкой массы бойцов; 4) нехваткой вооружения и снаряжения; 5) слабостью политико-просветительной работы среди бойцов и даже политической неблагонадежностью некоторых частей.[120][121]

Отрицательное действие отмеченных обстоятельств увеличивалось весьма сильно благодаря тому, что в деле создания регулярных войск местные Советы были фактически предоставлены самим себе.[122]

Каково было общее военно-политическое положение к востоку от Урала? Решением Центросибири от 17 апреля 1918 г. Сибирь была объявлена на военном положении. В числе мотивов решения упоминаются высадка десантов интервентов в Приморье, а также необходимость энергичной борьбы с бандами Семенова и усиления бдительности и готовности в связи с раскрытием контрреволюционных заговоров. О корпусе упоминаний нет. Большинство сибирских городов было в апреле на военном положении. Следовательно, до появления в Сибири корпуса положение здесь уже было напряженным, в некоторых местах даже угрожающим. Объясняется это в основном двумя обстоятельствами: а) в ряде районов власть Советов установилась недавно, и борьба не была еще завершена, аппарат власти только еще создавался; б) зажиточное крестьянство высказывало недовольство и даже прямое сопротивление продовольственной политике Советов. Большую роль играла также работа контрреволюционного подполья, приведшая весной 1918 г. к ряду серьезных попыток свержения Советов.[123]

Готовились ли сибирские руководители к отпору в случае нападения корпуса? Специальных решений по этому вопросу заблаговременно принято не было. Одновременно с введением военного положения Центросибирь распорядилась создать при Советах военно-революционные штабы с подчинением им всех находящихся на территории Совета войск и отрядов. Один из пунктов решения требовал организовать обучение военному делу рабочих и принятия мер к такому же обучению крестьян. По существу, решение Центросибири о штабах было для Западной Сибири «вторым изданием» упомянутого выше постановления Западно-Сибирского исполкома Советов от 4 апреля, так как центросибирцы ничего нового и конкретного в дело реального создания вооруженных сил не внесли. Особо ответственная задача выпала на Омск, ставший к этому времени административно-политическим и военным центром Западной Сибири.

Можно было бы привести многие десятки резолюций, постановлений и решений партийных организаций и советских органов Сибири и Дальнего Востока, в которых в самых решительных выражениях говорится о необходимости создания вооруженных сил для защиты революции. Аналогичные решения выносились на всех рабочих собраниях, митингах, конференциях, а также в ряде сельских местностей. Во всех этих документах ничего не говорится о возможной борьбе с чехословаками, и это вполне понятно: было известно, что ими занимаются центральные органы власти в Москве. Да и не имели трудящиеся Сибири и Дальнего Востока оснований питать враждебные чувства к ним.

Только 26 мая 1918 г., когда обозначилась реальная угроза Омску со стороны челябинской группы корпуса, был срочно создан Военно-оперативный штаб Западной Сибири из видных партийных и советских руководителей. В него вошли В.М. Косарев, А.Я. Нейбут, А.И. Окулов, Р.П. Эйдеман и А.А. Карлов. 28 мая областной исполком объявил мобилизацию крестьян пяти призывных возрастов.

Могли ли Советы Сибири справиться с задачей разоружения корпуса? Отрицательную роль в этом отношении сыграл ряд объективных обстоятельств. Высшим органом власти формально являлся сибирский ЦИК – Центросибирь, но он обосновался далеко от основной своей базы – Западной Сибири. Руководить из далекого Иркутска Западной Сибирью в сложнейших условиях 1918 г. было очень трудно даже в мирной обстановке.

Первый же удар мятежников (захват Мариинска и Новониколаевска) навсегда отсек руководителей от руководимых. Советам всей огромной территории от Мариинска до Урала предстояло на свой собственный страх и риск, своими собственными силами и по своему собственному разумению бороться за свое существование. Центросибирцы оказались бессильными хоть чем-либо помочь не только Советам к западу от Мариинска, но даже тем советским вооруженным силам, которые героически свыше месяца дрались с врагами на путях от Красноярска до Иркутска. Решающую роль в этом вопросе сыграло то обстоятельство, что руководители Центросибири, и прежде всего его председатель Н. Яковлев, стояли на ошибочных позициях в оценке общего военно-политического положения на Востоке.

В телеграммах Омску Н. Яковлев доказывал, что центр событий лежит в районе Иркутска, что именно здесь решается судьба революции на восточной окраине республики. Н. Яковлев систематически и упорно требовал от Омска и Красноярска мобилизаций и отправки ему все новых и новых отрядов для Забайкальского фронта против Семенова. Можно считать установленным, что еще задолго до нападения корпуса не было согласованности между двумя руководящими центрами – Сибирским ЦИКом в Иркутске и Западно-Сибирским исполкомом в Омске. Каждый из названных центров действовал по своему собственному усмотрению, мало считаясь с общим положением. Центросибирь как высший орган власти стремился все получить себе. Он ожидал удара с востока от Семенова, а разразился удар фактически с другой стороны – с запада.[124] Семеновская авантюра сыграла роль отвлекающей диверсии, оказавшей большую помощь корпусу тем, что силы и внимание сибирских руководителей были направлены на фронт, имеющий весьма относительное политическое и военное значение для укрепления власти Советов. Положение усугублялось тем, что вооруженная борьба против Семенова велась долгое время из рук вон плохо: не оказывал никакой помощи красным отрядам Дальсовнарком (Хабаровск), хотя в скорейшей ликвидации семеновской авантюры он (по целому ряду причин) должен был быть заинтересован даже больше Сибирского ЦИК; силы и ресурсы самого Забайкалья не были использованы в должной мере, и весь расчет на окончательный разгром Семенова строился на получении готовых войск из Западной Сибири; командование красными отрядами Забайкальского фронта не обладало ни необходимой подготовкой, ни боевым опытом для такого рода операций: можно сказать, оно само только начало учиться, как нужно воевать. Если даже согласиться с тем, что Семенов представлял (до мятежа чехословаков) действительно главную опасность на Востоке, то тем более жесткими должны быть требования и тем более суровой должна быть критика по адресу всех трех (Центросибирь, Дальсовнарком и командование Забайкальского фронта) руководящих инстанций.

Разногласия (в оценке значения Забайкальского фронта) между Иркутском, Хабаровском и Омском и явный разнобой в их решениях и действиях весьма отрицательно сказались на положении отдельных Советов Западной Сибири как главного театра развернувшихся против мятежников военных действий. В момент нападения чехословаков Советы всех губерний и областей Сибири оказались изолированными друг от друга, ничего не знающими о планах и намерениях названных руководящих органов, ослабленными отвлечением лучших (по боеготовности и боеспособности) сил на фронт против Семенова и на другие второстепенные дела.[125]

Но какими бы сложными и трудными ни были условия, в которых Советам Западной Сибири пришлось начать и вести борьбу с мятежниками, это не снимает вопроса о критической оценке их действий, так как без этого восстановить историческую правду и извлечь уроки невозможно.

В соответствии с ограниченными задачами нашего исследования мы остановились только на некоторых чисто военных вопросах.

Приказ из Москвы о разоружении эшелонов дошел до Омска 24 мая 1918 г., т. е. тогда, когда довольно крупные силы интервентов уже находились в непосредственной близости от него. В связи с этим высказываются мнения, что приказ Троцкого был отдан слишком поздно: будь он получен в апреле или хотя бы дней за десять – пятнадцать до начала мятежа, задача разоружения могла быть выполнена безусловно. Такая постановка вопроса не выдерживает ни малейшей критики. Авторы ее забывают, что соглашение советского правительства об условиях эвакуации солдат корпуса было заключено с Чехословацким национальным советом уже 26 марта 1918 г. и что за истекшие с тех пор два месяца не было никаких недоразумений или столкновений на почве нарушения его чехословаками. За это время, проехав через всю Сибирь, в порту Владивостока сосредоточилось уже до 14 тыс. солдат корпуса, полностью сохранивших все свое оружие. Не могло, конечно, быть и речи о том, что несколько сот красных бойцов Владивостока сумеют разоружить такие крупные сконцентрированные силы на виду у находившихся тут же японских и английских десантов, для которых чехословаки были союзниками.

Как показали приведенные выше документы, и Центросибирь и Омск отдавали себе полный отчет в той п о т е н ц и а л ь н о й о п а с н о с т и, что хранил в себе вынужденный для нас (в силу многих внутренних и внешнеполитических обстоятельств) пропуск корпуса во Владивостокский порт. Мятеж начался не потому, что советские отряды фактически стали разоружать эшелоны, а потому, что нападающей стороной были чехи, ибо таков был план империалистов Антанты.[126]

Бессмысленно заниматься сейчас вопросом: когда нужно было отдать приказ о разоружении и что произошло бы, если бы вообще такого приказа отдано не было? Бесспорно одно: руководство корпуса и все те представители держав Антанты, которые принимали участие в переговорах об эвакуации корпуса, а потом и в переговорах с целью прекращения начавшихся военных действий, – все они вели двойную игру и закончили ее тогда, когда это признано было для них наиболее выгодным. Суть дела в том, что империалисты и контрреволюционные руководители корпуса давно готовились к мятежу и успели в этом отношении многое сделать, а руководящие советские и военные органы Сибири, правильно уяснив себе потенциальную опасность возможного вероломного нападения мятежников, не подготовились, чтобы дать отпор восстанию.

Более того, были допущены грубые нарушения элементарных требований обеспечения собственной безопасности, организации своей собственной защиты и обороны занимаемых районов, как это требуется даже в мирное время. В условиях, когда вся Сибирь объявлена на военном положении, когда рядом находились иностранные войска, бдительность и боевая готовность должны были быть удесятерены. Этого сделано не было: за исключением одного Омска, в остальных сибирских городах (Челябинске, Новониколаевске, Мариинске) советское военное командование несет перед историей ответственность за свою беспечность, нарушение уставных требований, а местные партийные и советские руководители не потребовали от него принятия надлежащих мер.

Нельзя совершенно игнорировать и факторы субъективного порядка. Под влиянием сведений о заключенном Москвой с руководством корпуса соглашении о выезде его за границу через Владивосток, а также ввиду того всем известного факта, что десятки эшелонов вооруженных чехословаков мирно и без каких-либо недоразумений проехали уже от Волги до Тихого океана, в Сибири и на Дальнем Востоке создалось не оправдывавшееся как внутренним, так и международным положением республики благодушие, самоуспокоение, а бдительность притупилась. Более того, часть здешних руководителей, и прежде всего руководители Восточной Сибири, долгое время жила иллюзиями, что все дело в простых недоразумениях и что конфликт может быть улажен мирным путем. В качестве иллюстрации можно привести следующие примеры. В начале июня, когда чехословаки и белые в захваченных ими районах зверски расправлялись со всеми советскими людьми, советская сторона (в лице делегации от Центросибири из Иркутска) в районе Мариинского фронта заключила с врагами перемирие с той же целью уладить дело переговорами. Обманув бдительность красных, противник использовал наступившее затишье и через шесть дней вероломно нанес красным отрядам сокрушительные удары. Другой пример. 25 мая 1918 г. советские отряды Омска отбили первую попытку чехословаков захватить город и вынудили их поспешно отступить к ст. Мариановка. Когда же на эту станцию прибыл без надлежащей разведки и охраны омский отряд Успенского, чехословаки коварными приемами завлекли его в засаду и почти полностью уничтожили (погибло 980 бойцов). Казалось бы, дело ясное, но не так рассуждали омские руководители. Прибывший из Омска свежий отряд красных выбил врагов со ст. Мариановка и отбросил их на 8 км на запад. Чехословацкое командование тут же запросило перемирия, и Омск, забыв все, что произошло до этого – всего два дня назад, удовлетворил их просьбу. Воспользовавшись шестидневным затишьем, враги подтянули силы и 4 июня возобновили наступление. Трудно сказать, знал ли Омск, что в это самое время, когда он вел переговоры с врагом и предоставил ему передышку, другие группы тех же белочехов, захватив Новониколаевск, Мариинск и другие пункты, беспощадно уничтожали сотни и сотни советских людей, не говоря уже о зверском преследовании большевиков. Не лучше поступили руководители Центросибири.

28 мая 1918 г. советские отряды разоружили на ст. Иркутск эшелон чехословаков без всякой борьбы. В тот же день на ст. Батарейная (6 км западнее Иркутска) были разоружены еще три эшелона: сдавшим оружие разрешено было продолжать путь на Владивосток.

Казалось бы, что, справившись так легко со значительными силами интервентов, руководители Центросибири предпримут быстрые и энергичные меры для развития успеха и окажут помощь соседним городам. Однако ничего сделано не было. В ночь на 29 мая скопилось семь эшелонов чехословаков на ст. Нижнеудинск. Одним вероломным ударом они разгромили все советские, партийные и военные организации и небольшой местный гарнизон и тут же расстреляли свыше 100 человек. Но даже после этого руководители Центросибири вступили в переговоры с врагами и заключили перемирие, чтобы «ликвидировать конфликт»![127]

Видимо, и эти случаи имел в виду В.И. Ленин, указывая, что многие рассматривали чехословацкий мятеж лишь как один из эпизодов контрреволюционных бунтов.[128]

Слишком поздно были приняты решения и сделаны попытки собрать силы для разгрома мятежников. Ярким примером служит упомянутое постановление Омска, только 28 мая 1918 г. объявившего мобилизацию крестьян. Не было на местах необходимого для проведения мобилизации аппарата, не оставалось времени на сбор призываемых, организацию из них отрядов, не хватало вооружения, командного состава и т. д. Конечно, такая мобилизация ничего серьезного дать не могла.[129]

Задача восстановления правды истории требует отметить и тот факт, что в ряде пунктов и направлений соотношение сил было в нашу пользу. Вот несколько примеров.

К 1 июня 1918 г. в непосредственном распоряжении Западно-Сибирского оперативного штаба в Омске оказалось около 5 тыс. бойцов. Предстояло решить, где и как использовать их с наибольшим результатом. Штаб направил 3 тыс. человек под командованием А.А. Звездева на запад против головных отрядов Войцеховского, послал до 1200 бойцов под командованием С.Н. Черепанова на восток – на помощь новониколаевцам, остальные (в том числе упомянутый выше полк численностью 1 тыс. солдат) застряли в районе Омска для выполнения второстепенных задач.

Разделять силы накануне боя – серьезная ошибка, за которую всегда приходится дорого расплачиваться. Звездев потерпел поражение под Мариановкой, а из посланного на восток отряда только небольшой группе удалось окольными путями пробраться на Урал.

7 июня 1918 г. на пленуме городского Совета Красноярска командующий вооруженными силами района Т.П. Марковский докладывал, что, хотя город и находится между двумя фронтами (враги наступали и со стороны Канска, и со стороны Мариинска), обстановку нельзя считать угрожающей. «Уже имеются, – говорил Марковский, – силы, численно превосходящие силы противника. С каждым днем прибывают к резервам в Красноярске свежие отряды. Главным образом отряды состоят из рабочих, но, кроме того, не использованы еще товарищи австрийцы» (имеются в виду бывшие военнопленные Первой мировой войны. – [130]Г.Э.). Пулеметов, заявил Марковский, достаточно, исправляются еще. Есть самолет, бронепоезд, артиллерия, показавшая себя превосходной стрельбой под Мариинском. Читатель уже знает, что в боях южнее Новониколаевска численное превосходство также было на нашей стороне.

Вывод из всего сказанного должен быть сделан вполне определенный: бесспорно, не все силы и возможности были использованы для предупреждения мятежа и его подавления, даже для своей собственной защиты[131]. Безвестными остаются еще на сегодня сотни и сотни партийных и беспартийных большевиков, кто по собственной инициативе, оставшись временно без руководства из-за гибели от руки интервентов руководящих партийных и советских органов, поднимали народ на борьбу с врагами, организовывали его и вели в бой под лозунгами великого Ленина. В истории Советской Сибири то был и останется навсегда одним из самых героических периодов беззаветной борьбы за победу социалистической революции.