Обширный край от оз. Байкал до Тихого океана, официально считаясь после чехословацкого мятежа территорией Временного сибирского правительства, фактически оставался во власти местных правительств, организационно не связанных с ним и ничем ему не обязанных. Между тем русский Дальний Восток имел для белой Сибири крупнейшее значение и не только как глубокий тыл. Прежде всего то была территория, через которую пролегал единственный путь подвоза войск интервентов, а также военных материалов, доставлявшихся Антантой морем во Владивостокский порт. Не удивительно поэтому, что в октябре 1918 г. военный министр, он же командующий Сибирской отдельной армией, генерал Иванов-Ринов выехал на Дальний Восток с задачей реорганизации вооруженных сил края и с целью добиться признания местными правительствами власти Омска.

Разъезжая по Дальнему Востоку, Иванов-Ринов посылал Омску систематически шифровки с характеристикой обстановки. В одной из них говорится, что японцы решили играть первенствующую роль в интервенции союзников, опираясь на свою многочисленную не тронутую войной армию. В Японии сильно течение, стремящееся использовать положение России для закрепления своего экономического господства на Востоке. «Это течение, – говорится в шифровке, – поддерживается Генштабом, угрожает агрессивными последствиями или во всяком случае аннексией под тем или иным предлогом. В интересах сторонников этого течения поддерживать на Дальнем Востоке анархию и противогосударственность. Средствами для поддержания анархии японский Генштаб считает тайную поддержку атаманов. Протесты перед японцами и другими союзниками не приведут ни к чему…»[94]

Лицо хищнического японского империализма и методы его действий раскрыты в шифровке достаточно полно. Исторический интерес документа состоит в том, что написано все это ярым врагом Советов еще сорок шесть лет тому назад.

Атаманов было в то время на Дальнем Востоке три: Гамов на Амуре, Калмыков в Уссурийском крае, Семенов в Забайкалье. Характерно, что, принимая меры к тому, чтобы силой ликвидировать атаманство, Иванов-Ринов занял в отношении Семенова благожелательную, даже дружественную позицию. Он утвердил Семенова командиром корпуса и командующим войсками Приамурского военного округа, хотя в его распоряжении имелись доказательства, что Семенов такой же ставленник японцев, как и другие атаманы. Позицию Иванова-Ринова объяснить нетрудно – она была вынужденной. Избранный походным атаманом всех казачьих войск Дальнего Востока (Забайкальского, Амурского и Уссурийского), Семенов сумел создать самостоятельно и независимо от Омска внушительную по тому времени вооруженную силу, насчитывавшую около 20 тыс. человек. О немедленном удалении его лично нечего было и думать. Это привело бы к открытию внутреннего фронта в Забайкалье – в глубоком тылу белогвардейских армий, ведущих напряженную борьбу с Красной армией в Приуралье и в бассейне Волги, означало бы потерю Омском дальневосточного казачества и привело бы, а это было самое главное, к потере единственного железнодорожного пути, связывающего Сибирь с океанским Владивостокским портом. Да и не было в то время у Омска сил для вооруженной борьбы с Семеновым.

Но вопрос о Семенове был для омского правительства только одним из требующих срочного и умелого решения вопросов подчинения себе Дальнего Востока. Сложнее и труднее обстояло дело с другим претендентом на высшую власть в крае – генералом Хорватом.[95]

Как только летом 1918 г. власть на Востоке была захвачена интервентами, Хорват создал свое правительство, став одним из самых серьезных конкурентов омским и самарским главарям контрреволюции. Хорват был для них во много раз опаснее, чем все дальневосточные атаманы, вместе взятые. Во-первых, это был опытный в административных делах и дипломатических ходах царский генерал, известный долгие годы как либерал, пользующийся большим влиянием среди цензовых элементов края и Маньчжурии. Во-вторых, он распоряжался средствами КВЖД и обладал реальной силой в виде войск полосы отчуждения, имел слаженный штаб[96], состоящий из большого числа генштабистов и генералов. В-третьих – и это имело важнейшее значение, – между Хорватом и представителями Антанты давно уже установились тесные отношения. В глазах их он являлся вполне приемлемой фигурой, способной возглавить борьбу с Советами на Дальнем Востоке. Чтобы бороться с таким противником и его обезвредить, требовались другие приемы, а не просто военная сила. Учитывая это, Иванов-Ринов сразу же занял позицию полного во всем соглашения с Хорватом и его кликой. Омские руководители пытались уклониться от удовлетворения предъявленных через Иванова-Ринова претензий Хорвата, но безуспешно. 28 октября 1918 г. последовало назначение Хорвата верховным уполномоченным правительства на Дальнем Востоке с предоставлением ему особых прав и полномочий. Забегая вперед, следует сказать, что должность эту Хорват сохранил за собою в течение почти десяти месяцев и при Колчаке.

Решив указанным путем вопрос о двух самых опасных на Дальнем Востоке конкурентах Омска (Семенове и Хорвате), уже не представляло большого труда разделаться с остальными, тем более что и Семенов и Хорват тут же включились в это дело.

Сказанным не исчерпывается значение поездки Иванова-Ринова. Дальний Восток был в то время центром пребывания представителей держав Антанты. Здесь они образовали консульский корпус, пытавшийся играть политическую роль. Сюда морем прибывали военные и дипломатические миссии и особоуполномоченные. Сюда съезжались представители их деловых кругов, чтобы не упустить выгодного момента при дележе богатств русского Дальнего Востока. Отсюда шла в столицы держав Антанты вся и правдивая, и лживая информация – словом, здесь, можно сказать, делались политика и большой бизнес. За свое месячное пребывание на Дальнем Востоке Иванов-Ринов предпринимал все, чтобы установить контакт с нужными людьми.

Первая из встреч состоялась в Чите, где, как отмечали белогвардейские газеты, высокий комиссар Англии генерал Нокс ждал целых 16 часов и принял его «с подобающей его положению торжественностью». Еще по пути в Читу встретил Иванов-Ринов два эшелона войск 25‐го английского пехотного полка, направленные в Красноярск и насчитывавшие 850 солдат при 6 пулеметах; ожидалась отправка из Владивостока еще 1500 солдат того же полка.

В посланной Ивановым-Риновым 17 октября 1918 г. в Омск шифровке говорится: «Нокс проявляет горячую готовность помочь нам. Передал ему подробные письменные материалы об армии и сметы на ее содержание. Получил обещание снабдить нас всем необходимым, включая артиллерию и вооружение, по расчету на 100 тыс. бойцов. Нокс разделяет мои опасения относительно намерений японцев произвести аннексию Восточной Сибири. По совету Нокса, сделал во Владивостоке представление союзникам не поддерживать деньгами и оружием отдельные отряды, вносящие анархию. Эта мера, по мнению Нокса, парализует деятельность японцев, поддерживающих авантюристов и распространяемую ими смуту с целью оправдать оккупацию Дальнего Востока». Далее в шифровке сообщалось, что 14 октября прибыл в Иркутск батальон английского полка и что Ноксом вызваны и будут направлены на фронт против Красной армии 5 тыс. канадцев и одна гвардейская часть английской армии. Сам Нокс – первый посланный империалистами Англии на помощь русским белогвардейцам «варяг» – был встречен и принят со всей помпой (почетные караулы, парады, банкеты с речами о «вечной дружбе России с союзниками» и т. д.). Ведь особенно радовало сердце омских главарей то, что он категорически высказал «горячую готовность» помочь всеми ресурсами Англии.[97]

Сложнее складывались отношения у Иванова-Ринова с представителями другой великой державы – Франции.

В телеграмме атамана Забайкальского казачьего войска полковника Зимина, посланной им 24 сентября 1918 г. Иванову-Ринову как военному министру, говорилось: «Начальник французской военной миссии майор Ирвинг обратился ко мне с просьбой от правительства французской республики формировать из добровольцев Забайкальского казачьего войска отряд особого назначения для военных действий под общим руководством и ответственностью главного уполномоченного французской республики по военным делам в России для защиты от большевиков и немцев».[98]

Сообщение Зимина заслуживает внимания как доказательство того, что еще один член «сердечного согласия», а именно Франция, пытался также обзавестись «своим атаманом» в развертывавшейся между «союзниками» борьбе за захват восточной окраины России.[99][100]

В качестве «союзника России» выступала и Япония. Как бы там ни было, омскому правительству приходилось считаться и с нею. С первых дней высадки японского десанта во Владивостоке империалисты Японии вели себя полноправными хозяевами, наводняя край своими войсками, официальными и тарными агентами. Уже 12 октября 1918 г. в Чите появилась японская военная миссия генерала Мутто, а 13 октября часть этой миссии во главе с майором Микэ выехала из Иркутска в Омск.

Собственно говоря, то не была миссия в обычном понимании этого слова: кроме многочисленных офицеров в Иркутск прибыл также вооруженный отряд в 300 штыков при 3 орудиях. После встречи с Мутто Иванов-Ринов послал Омску пространную шифровку, примечательную во многих отношениях. Японцы учинили белогвардейцу форменный допрос «по всем статьям»: состав и прочность правительства, сколько в Сибири социалистов, их влияние, цель его поездки и т. д. Интересовали их особенно военные вопросы: состояние армии, ее снабжение, когда будет восстановлен фронт под Самарой и т. д. Попытки Иванова-Ринова представить положение белой Сибири в радужных красках провалились полностью. Японцы оказались прекрасно осведомленными обо всем, даже в подробностях отправки войск на фронт против Красной армии. Интерес для нашего исследования представляют заявления Иванова-Ринова, что самарский фронт будет восстановлен приблизительно через месяц, а Пермь будет взята не позднее двух недель, как только на фронте сосредоточится Средне-Сибирский корпус, находящийся в пути уже по ту сторону Урала.[101]

Мутто заявил, что «большие препятствия выступлению японцев в России оказывает Америка», но что посланная в Омск группа офицеров имеет целью ознакомиться с положением и в случае нужды будет вызвана «реальная помощь».[102]

На следующий день в Иркутск прибыл председатель совета министров Омска Вологодский, возвращавшийся из Владивостока после совещания с представителями союзников по вопросам снабжения. Мутто задавал ему те же вопросы. Новым был лишь вопрос о взаимоотношениях с Хорватом. «Судя по тону и характеру вопросов, – писал Иванов-Ринов, – генерал Мутто к прочности нашего положения относится, по-видимому, скептически».[103]

По случаю прибытия Вологодского состоялся парад и официальный обед. Присутствовали представители иностранных миссий и консулы. Не было только японцев, и неслучайно: они тут же снова показали омским белогвардейцам свое истинное лицо союзников. Случилось так, что на ст. Харанор встретились обычный воинский поезд с японскими солдатами, направляющимися в Верхнеудинск, и экстренный поезд военного министра сибирского правительства командующего Сибирской армией генерала Иванова-Ринова. Русский начальник станции, вполне естественно, отправил в первую очередь литерный поезд «члена правительства», что вызвало недовольство японцев, без долгих разговоров избивших станционного дежурного до полусмерти. Все, что мог сделать столь высокий чин «русского правительства», свелось к тому, что была послана телеграмма соболезнования начальнику станции и послан протест начальнику 7‐й японской дивизии, который обещал произвести расследование, на чем дело и закончилось.

Другой, не менее знаменательный случай произошел с самим Ивановым-Риновым. В целях поднятия авторитета омского правительства и чтобы иметь под руками надежную вооруженную силу, он решил ехать из Иркутска во Владивосток с целым пехотным полком, состоящим «преимущественно из интеллигентов». Но чтобы это сделать, надо было испросить предварительно разрешения союзников (хотя речь шла о русской территории, «законной властью» над которой считало себя омское правительство), притом не вообще кого угодно, а именно главнокомандующего японского генерала Отани. Разрешение дано не было. Тогда Иванов-Ринов сам адресовался еще раз к тому же Отани с уведомлением, что во Владивосток с ним следует уже не полк, а всего три роты солдат в качестве охраны. На это последовал ответ, что такой большой охраны брать с собой не к чему, а разрешается иметь всего взвод пехоты. То была уже вторая пощечина белогвардейскому министру и командарму. Только после жалобы Иванова-Ринова и вмешательства представителей Англии и Америки удалось получить разрешение на проезд трех рот в качестве символа власти Временного сибирского правительства.[104]

Мы привели эти эпизоды не просто в качестве примеров грубого и наглого хозяйничанья японцев на русском Дальнем Востоке. Число таких примеров можно было бы еще увеличить, но в этом нет никакой надобности. Все они были не чем иным, как отражением борьбы, которая как раз в это время шла по основному вопросу: кто же из интервентов будет играть на Дальнем Востоке и в Сибири главенствующую роль. Решался этот вопрос «высокой политики» не галантным обращением с белогвардейскими министрами и генералами, а в столицах держав Антанты, на совещаниях Союзнического совета в Париже и Лондоне. Меньше всего зависело решение его от сибирских контрреволюционеров, если даже эти последние и называли себя всероссийским правительством.

Вместе с тем надо отметить, что среди членов правительства также шла борьба по этому же вопросу: на кого же ориентироваться, поскольку всем им было ясно, что собственными силами победить Советскую республику невозможно. Присутствие в Иркутске генерала Мутто послужило поводом для попытки выработать общую единую ориентировку, но ничего из этого не получилось. Выявились крупные расхождения, прежде всего по вопросу о продвижении японцев. Вологодский и член правительства Гинс считали желательным возможно глубокое – вплоть до Урала – продвижение их и в этом духе пытались договориться уже во Владивостоке. Иванов-Ринов высказался против, доказывая, что продвижение японцев мало что даст для фронта, а приведет только к увеличению влияния Японии, явится своего рода поощрением ее захватнической политики. «Командарм полагает, – сказано в шифровке его единомышленникам в Омске, – что японцы не рискнут на вмешательство, не соответствующее международному праву. В этом направлении он будет вести политику во Владивостоке, рассчитывая противопоставить стремлениям японцев других союзников».[105]

Мысль играть на противоречиях между державами Антанты и пытаться использовать борьбу между ними для достижения своих целей встречается не раз в обширной переписке Иванова-Ринова за время его поездки по Дальнему Востоку. Дело было, конечно, не в особых дипломатических способностях «полицейского ярыжки», как Иванова-Ринова прозвали его политические конкуренты.

Сами союзники помогли «ярыжке» разобраться в обстановке. Во время первой же встречи Нокс высказал Иванову-Ринову откровенно свое мнение о захватнических планах Японии и посоветовал, как против них бороться. Надо ли добавлять, что видный генерал и джентльмен Нокс пошел на этот совсем неджентльменский (по отношению к Японии, с которой Англия имела еще и особый договор) поступок не ради любви к России и не во имя прославленной английской добропорядочности? Отравленная провокациями, интригами, подкупами и обманами атмосфера охватила в то время весь белый Дальний Восток. Она отражала ожесточенную и никогда не прекращавшуюся борьбу среди вершителей судеб капиталистического мира за передел мира, за новые рынки и захват неисчислимых природных богатств русского Дальнего Востока, защищать которые, как казалось империалистам, было уже некому.

Нет, к сожалению, в сохранившейся переписке документа, который давал бы такое же яркое и полное освещение встреч и переговоров Иванова-Ринова с представителями Соединенных Штатов Америки. О том, что встречи и переговоры имели место, упоминается в ряде шифровок, причем, как правило, вопрос об отношениях с американскими представителями всегда связывается с вопросом о чехословаках. О последних Иванов-Ринов говорит с откровенной злобой и нескрываемым раздражением.

«Чехи, – сказано в шифровке на имя министра финансов Михайлова, главаря группы, поддерживавшей Иванова-Ринова, – всеми силами старались сохранить случайно добытое мировое значение за счет России, для чего они заслоняют в Америке своей пропагандой возрождение России и стараются всеми силами доказать, что мы не способны на самодеятельность».[106]

Далее Иванов-Ринов подчеркивает, что чехословаки оппозиционно настроены к сибирскому правительству, связаны с эсерами и поддерживают Комуч и Сибирскую областную думу. Они мечтают создать «всеславянское государство» со включением России, но под своей эгидой. Они идут на все, чтобы помешать сибирякам сформировать свою армию и образовать всероссийское правительство. Особенно возмущен Иванов-Ринов тем, что чехи, никого не спрашивая, издают свои постановления, захватывают все русские военные материалы и стремятся всеми путями подчинить себе русские войска. По его словам, Америка до сих пор помогала только чехам и уже прислала им 290 тыс. принадлежащих России винтовок и 200 тыс. пар сапог.

Белогвардеец, видимо, не знал или не понимал истинных причин столь большой и трогательной заботы США о корпусе и поэтому пытается объяснить все интригами чехословаков. Дело обстояло гораздо проще: в Вашингтоне состоялась столь обычная в капиталистическом мире политическая купля-продажа. Правда, товар был особый – «пушечное мясо» в лице солдат корпуса, а сторонами в сделке выступали руководители США и буржуазной Чехословакии. Это придавало известный «душок» всему делу, что, однако, не смущало дельцов большого политического бизнеса.

Сговор обещал быть весьма выгодным для обеих сторон: председатель Чехословацкого национального совета (будущий премьер-министр буржуазной Чехословацкой республики) Масарик освободился от забот о солдатах корпуса – «своих братьях-земляках»; президент США Вильсон сэкономил немало долларов, ибо на содержание одного чехословацкого солдата можно было тратить много меньше, чем на содержание солдата-американца.

Еще большими сулили быть политические выгоды. Империалисты США получали возможность маскировать свои истинные захватнические в отношении России цели высокопарными словами о бескорыстной помощи солдатам корпуса, гибнущим в «дикой Сибири» от рук большевиков и выпущенных ими из лагерей военнопленных немцев; играя на этом, можно было выбивать козыри из рук противников интервенции в самих США и в то же время не отставать от Англии, Франции и Японии в борьбе за захват богатств русского Дальнего Востока. Что же касается Масарика и его единомышленников, то они могли рассчитывать на поддержку своей антинародной политики со стороны США и получали возможность парировать обвинения в соучастии в интервенции ссылками на действия тех же США.

Заканчивается шифровка белогвардейского военного министра сообщением, что ему удалось «поставить чехов перед союзниками на их истинное место» и что американские отправки вооружения и военных материалов идут теперь в адрес омского правительства, а не чехов. Не забыл белогвардеец поучений Нокса. «Японцы, – сказано в его шифровке, – пользуясь ошибками союзников, обмороченных чехами, направляют все свои силы быть для нас полезными. Их бы мы могли использовать как средство понуждения Америки на скорейшую нам помощь».[107]

Нам придется еще не раз возвращаться к вопросу о месте и значении борьбы, которая шла между «союзниками» во время интервенции из-за «дележа шкуры» убитого, как им казалось, «русского медведя». Расхищение союзниками богатейших, принадлежащих Советской республике владивостокских складов является хотя и относительно небольшим, но, по существу, весьма характерным в этом отношении примером.[108]

Иванов-Ринов не был допущен к распоряжению складами и с возмущением доносил в Омск, что высший совет снабжения союзных армий[109] «захватил всю Сибирь и выкачивает предметы снабжения…». Вскоре белогвардейцу пришлось убедиться в еще более ловких махинациях «дельцов от интервенции». «Здесь же, – сказано в его телеграмме от 26 октября 1918 г., – расшифровал и Нокса, который дал нам 25 тысяч винтовок, полученных им в Америке и оплаченных русскими деньгами, но переданных от имени Англии».[110]

От высоких уполномоченных Антанты не отставали и дальневосточные атаманы. Жуткую картину грабежей и насилий содержит другая шифровка Иванова-Ринова: «Хабаровск, Нижний Амур, железная дорога Хабаровск – Никольск – Уссурийск заняты атаманом Калмыковым, которого поддерживают японцы, за что Калмыков предоставил им расхищать неисчислимые ценности Хабаровска. Японцы в свою очередь предоставили Калмыкову открыто разбойничать, разграбить хабаровский банк, расстреливать всех, кого хочет, и осуществлять самую дикую диктатуру. Семенов, поддерживаемый тоже японцами… позволяет бандам также бесчинствовать в Забайкалье, реквизировать наши продовольственные грузы, продавать их спекулянтам, а деньги делить с чинами отрядов. Все союзники заявили мне, что они против каких-либо решительных мер в обуздании атаманов впредь до того, пока не сформируется в Омске авторитетное правительство, которое союзники согласятся признать».[111]

Мы не приводим аналогичных сообщений Иванова-Ринова по другим районам Дальнего Востока, ибо ничего нового в них нет. Не следует также забывать, что автор сообщений, ярый контрреволюционер, сам тоже не задумывался и не стеснялся в средствах и приемах, когда речь шла о его собственном благе и интересах его клики.

Мы также не приводим длинного списка – перечня всех тех эшелонов иностранных войск, которые Иванов-Ринов встречал по пути во Владивосток и которые безостановочно шли на Запад. Тут были войска всех держав Антанты самого различного состава и назначения. Японские войска встречались на каждой железнодорожной станции, начиная с Иркутска, причем на некоторых станциях они достигали значительной численности. Обгоняя воинские эшелоны, мчались в экстренных поездах высокие комиссары Англии сэр Эллиот, Франции мусье Реньо и множество других менее знатных представителей Антанты из Владивостока в Харбин, Читу, Иркутск, Омск, чтобы, разузнав, что им нужно, мчаться обратно во Владивосток, устраивать секретные совещания и посылать подробнейшие донесения и доклады своим правительствам во все столицы Европы и Вашингтон.[112][113]

Нашествие «союзников» вызвало неописуемый восторг среди контрреволюционных главарей Сибири. Белогвардейская печать на все лады расписывала и разукрашивала «бескорыстную помощь друзей России». Особенный восторг вызвало сообщение: 11 английских моряков во главе с полковником Море везут срочно одну 6-дюймовую мортиру… снятую ими с английского крейсера «Суффолк», а за этим эшелоном идут еще четыре 3-дюймовые пушки, также снятые с названного крейсера. «Разве этот символический дар не является лучшим доказательством близкой и бескорыстной помощи союзников?» – вопрошали эсеро-меньшевистские контрреволюционные агитаторы и пропагандисты.[114]

Омск готовил торжественные встречи, чтобы не ударить лицом в грязь перед Европой и использовать прибытие иностранных войск в целях агитации. Кто же может сомневаться, что большевикам не устоять против объединенных сил великих мировых держав, головные эшелоны армий которых, не задерживаясь в Омске, спешат на фронт![115][116]