Глава 9. Проблемы на работе и ревность

Ночью почти не спала. Ворочалась, думала о Нави, о девочке, о золотом ожоге, который теперь светится ровно, как ночник. Яр за стенкой тоже не спал — слышала, как скрипит диван, как он ходит на кухню, греет чайник. Под утро провалилась в тяжёлую пустоту без снов, а в семь — звонок будильника. В половине десятого утра четверга сижу за рабочим столом в открытом пространстве офиса, пью третью чашку кофе, пытаюсь вчитаться в отчёт по квартальным показателям. Буквы плывут, глаза слипаются. Ожог на запястье сегодня золотистый, спокойный, почти не заметен под манжетой блузки. Иногда он теплеет — это Яр думает обо мне. Или просто хочет есть.

Яр сидит на моём столе, свесив ноги. Невидимый для остальных, вижу его отчётливо. Сегодня он в чёрной футболке (моей, с надписью «I'm not arguing, I'm explaining why I'm right»), джинсах и босиком, как всегда. Волосы собраны в низкий хвост. На нём мои носки? Кажется, да. Серые, с кактусами.

— Ты не выспалась, — замечает он.

— Гениальный вывод, Шерлок.

— Кто такой Шерлок?

— Детектив. Курит трубку, носит шляпу, всех умнее.

— А, — он кивает. — Я таких не встречал. В моё время детективов не было. Были только сыщики из Тайного приказа.

— Вот и сиди в своём времени.

— Не могу. Я здесь, с тобой.

— Заткнись, пожалуйста.

— Не могу. Ты не загадала желание.

— Загадываю. Заткнись.

— Поздно, — ухмыляется. — Ты должна сказать это в момент моей уязвимости. А сейчас просто наблюдаю. И наслаждаюсь видом.

— Чем именно?

— Твоей злостью. Ты красивая, когда злишься. Глаза зеленеют, как лес весной.

— Не болтай.

— Не буду. Но ты краснеешь.

Краснею. Он прав. Отворачиваюсь к монитору, делаю вид, что работаю.

Оля сидит через два стола, косится в мою сторону. У неё сегодня ярко-розовая блузка и слишком громкий смех. Она разговаривает по телефону, но смотрит на меня. Делаю вид, что не замечаю. Знаю, что она уже сплетничает с бухгалтершей.

— У неё проблемы с мужчиной, — комментирует Яр. — Он ей изменяет с секретаршей. Молодой, на двадцать лет младше.

— Не читай чужие ауры, это неприлично.

— А она читает твои мысли. Думает, что ты спишь с начальником.

— Я не сплю с начальником.

— Я знаю. Ты спишь с демоном.

— Я с тобой не сплю, — шиплю. — Пока.

— Пока, — он улыбается, и от этой улыбки внутри что-то переворачивается. Ожог теплеет.

В десять утра начинается еженедельная планерка в переговорной — стеклянной коробке, где всегда холодно и пахнет чужим потом. Сергей Игоревич, начальник, вещает про синергию и KPI. Оля сидит напротив, строит глазки. Пытаюсь не зевать. Яр стоит за моим стулом, положив руки на спинку. От него исходит тепло, и в этой холодной переговорной это единственное, что спасает.

— Надо больше выкладываться, — говорит Сергей Игоревич, глядя на меня. — Алиса, вы в последнее время какая-то задумчивая. Отчёты сдаёте с задержкой, на презентациях отвлекаетесь. Что-то случилось?

Яр наклоняется к уху:

— Скажи ему, что он сам выложился на двадцать процентов — и те яйца.

Зажимаю рот, чтобы не рассмеяться. Кашляю. Краснею.

— Всё в порядке, Сергей Игоревич. Просто не выспалась. Ночью кошмары мучили.

— Кошмары? — он поднимает бровь. — Может, к психологу?

— Может, — соглашаюсь. — Но я справлюсь.

Оля улыбается — кажется, довольна, что меня отчитали. Её губы складываются в ехидную улыбочку.

— Она радуется, — шепчет Яр. — Хочешь, сделаю так, чтобы у неё волосы встали дыбом? Или стул под ней задымился?

— Не надо.

— А прыщ на носу? Гигантский, красный, прямо перед презентацией?

— Яр, нет. Не смей.

— Хорошо. Но она змея. Я таких за пятьсот лет много видел. Эта — особо ядовитая.

Планёрка заканчивается. Выхожу в коридор, Оля догоняет.

— Алиса, — говорит сладким голосом. — Ты в порядке? Выглядишь... уставшей.

— В порядке, Оля. Спасибо за беспокойство.

— Просто переживаю. Ты в последнее время разговариваешь сама с собой. Шепчешь что-то. И иногда улыбаешься в пустоту.

— Это моя техника эффективных переговоров. Разговариваю с воображаемым оппонентом. Помогает структурировать мысли.

— А, — она не верит, но отстаёт. — Ну, если нужна помощь... я рядом.

— Обязательно, — улыбаюсь самой фальшивой улыбкой.

Яр, идущий за мной, смеётся.

— Ты солгала профессионально.

— Это работа.

— Ты могла бы быть отличной дипломаткой.

— Я — пиарщица. Это почти то же самое, только меньше ответственности.

В половине двенадцатого за рабочим столом пытаюсь дописать презентацию для клиента — сети ресторанов «Русская тройка». После инцидента с горящим галстуком они всё-таки подписали договор, но требуют новые материалы. Руки дрожат от кофеина и недосыпа. Яр сидит рядом, листает мою записную книжку.

— У тебя красивый почерк, — замечает он.

— Спасибо.

— И цифры ровные. И буквы с наклоном.

— Я стараюсь.

— Ты стараешься во всём. Даже в том, чтобы злиться на меня. У тебя это особенно хорошо получается.

— Не злюсь я на тебя.

— Злишься. Но тебе нравится. Ты улыбаешься, когда я шучу.

— Не улыбаюсь.

— Сейчас улыбнулась.

— Нет.

— Да. Я видел. У тебя ямочка на левой щеке. Она появляется, когда ты сдерживаешь смех.

— Откуда ты знаешь про ямочку?

— Смотрел. Пока ты спала.

— Это жутко.

— Это забота.

— Ладно, отвали.

Он смеётся — тихо, чтобы не услышали другие. От этого смеха внутри разливается тепло, и снова забываю про отчёт.

Вдруг входная дверь в офис открывается с громким хлопком. Смотрю — и замираю. Сердце ухает вниз. Антон. С цветами. С огромным букетом алых роз — не меньше трёх десятков — и коробкой конфет в форме сердца, перевязанной красной лентой. На нём дорогой костюм, при галстуке, волосы зализаны гелем. Он улыбается своей самой обаятельной улыбкой — той, которая когда-то заставила выйти за него замуж. Сейчас эта улыбка вызывает только тошноту.

— Алиса, — говорит он громко, чтобы все слышали. — Привет, дорогая.

Оля поднимает голову. Её лицо становится заинтересованным — она даже привстала со стула, чтобы лучше видеть. Ещё несколько коллег поворачиваются. Кто-то из отдела продаж даже перестал жевать бутерброд.

Встаю. Подхожу к нему. Стараюсь держать спину прямо, голос ровным.

— Антон, что ты здесь делаешь?

— Пришёл помириться. Ты не брала трубку, не отвечала на сообщения. Пришлось приехать самому.

— Я заблокировала твой номер. Навсегда. После того, как ты пришёл с коробкой и сказал, что я «без тебя никто».

— Алиса, не будь дурой, — он протягивает цветы. — Мы столько лет были вместе. Ты без меня пропадёшь. Кто тебе поможет? Кто тебя пожалеет?

— Я сама себя помогаю и жалею. Спасибо.

— Не выдумывай, — он делает шаг ближе. — Я знаю, что у тебя никого нет. Марфа Васильевна сказала, что ты одна живёшь. Что к тебе никто не приходит.

— Марфа Васильевна — кикимора на пенсии. Ей нельзя верить.

— Что? — он не понимает.

— Ничего. Уходи.

Краснею. От злости. От стыда. От того, что он делает это при всех. Оля уже достала телефон — наверняка снимает на видео.

Яр встаёт из-за стола. Подходит. Смотрит на Антона. Потом на меня. Его глаза из янтарных стали алыми — вижу это даже через его невидимость.

— Хочешь, я его выгоню? — шепчет.

— Сама, — шепчу в ответ.

— Алиса, ты с кем разговариваешь? — Антон оглядывается. Никого не видит.

— С собой. Это моя техника эффективных переговоров. Представляю, что разговариваю с самым противным клиентом. Помогает не сорваться.

— Ты странно себя ведёшь. Может, тебе к врачу? Я знаю хорошего психиатра.

— Может, тебе — к чёрту? Я знаю хорошую дорогу.

Он делает шаг вперёд, пытается взять меня за руку. В этот момент Яр материализуется. Прямо перед Антоном. На секунду — но достаточно, чтобы тот увидел всё: алые глаза, сжатые челюсти, руку, сжатую в кулак, напряжённые плечи.

— Уйди, пока цел, — шипит Яр. Голос низкий, горловой, такой, от которого мурашки по спине. И это при том, что он на моей стороне.

Антон роняет цветы. Отступает на шаг, другой. Бледнеет так, что становится белее бумаги.

— Что... что это? — шепчет.

— Это мой парень, — говорю. — Уходи. И больше не приходи.

— Но... у тебя не может быть парня. Ты одна.

— Был у тебя один источник информации, — киваю в сторону потолка, где живёт Марфа. — Марфа Васильевна плохо видит. И вообще она любит посплетничать.

Антон смотрит на меня, потом на пустое место, где только что стоял Яр. Пятится, натыкается на стул, разворачивается и почти бегом направляется к выходу. Коробка конфет падает на пол, шоколадные трюфели рассыпаются по ковролину.

Цветы остаются на полу. Розы, красные, как вчерашний ожог. Смотрю на них и чувствую... ничего. Ни злости, ни жалости, ни сожаления. Только усталость.

Оля смотрит с открытым ртом. Её телефон всё ещё в руке — она явно записала что-то на видео.

— Алиса, это кто был?

— Бывший муж, — отвечаю. — Уже бывший. Очень бывший.

— А тот, с красными глазами? Который появился и исчез?

— Вам показалось, Оля. У вас галлюцинации от переутомления.

— Мне не показалось! Я видела! И другие видели!

— Кто? — оглядываюсь. Коллеги отводят взгляды. Отдел продаж снова жуёт бутерброд.

— Я... я напишу заявление!

— На кого? На привидение? — улыбаюсь. — Оля, выпейте валерьянки. И поспите. Завтра пятница, а там и выходные.

Возвращаюсь за стол. Яр снова невидим, сидит на стуле, смотрит на меня.

— Ты сказала «мой парень», — замечает он.

— Сказала.

— Это правда?

— Не знаю. Но это звучало лучше, чем «мой демон, который вылез из печной вытяжки».

— Намного лучше, — он улыбается. — И про психиатра — это было жестоко.

— Он заслужил.

— Заслужил. Но ты могла бы предложить ему свои услуги. Ты отлично продвигаешь бренды. Могла бы продвинуть и его в ад.

— Яр, ты ужасен.

— Я демон. Это моя работа.

В час дня убегаю в кафе рядом с офисом, чтобы не видеть Олю и её подозрительные взгляды. Яр идёт рядом, видимый только для меня. Заказываю салат «Цезарь» и двойной эспрессо. Он — чай с бергамотом и два пирожных: заварное и корзиночку с кремом.

— Ты ешь два пирожных? — удивляюсь.

— А что? Демоны тоже любят сладкое. Особенно с кремом. Это напоминает мне... кое-что.

— Что именно?

— Мёд. В Нави нет сладостей. Только горечь и соль. Я пятьсот лет не ел ничего сладкого.

— А сейчас ешь.

— Сейчас я с тобой. А с тобой даже горечь кажется сладкой.

— Это ты сейчас ухаживаешь?

— Учусь, — он откусывает пирожное. Крем остаётся на губе. С трудом сдерживаюсь, чтобы не стереть пальцем.

— У тебя крем, — говорю.

— Сотри.

— Сам сотри.

— Не дотянусь.

— Языком.

Он вытирает языком — медленно, с вызовом. Смотрю на его губы дольше, чем нужно. Отвожу взгляд, смотрю в окно.

В кафе заходит новый посетитель. Молодой парень, лет двадцать пять, улыбчивый, в джинсах и сером худи с капюшоном. Осматривается, видит свободный столик рядом с нами — и подсаживается.

— Извините, — говорит мне. — Других мест нет. Вы не против?

— Нет, — отвечаю вежливо.

— Меня Кирилл зовут, — протягивает руку. — А вас?

— Алиса.

— Красивое имя. Как у принцессы из сказки.

— Сказки обычно заканчиваются плохо.

— Не те, которые я читаю, — он улыбается шире.

— Вы здесь работаете? — спрашиваю, чтобы сменить тему.

— Ага. Программист, сижу в «Стартапе» через дорогу. Скука смертная. Код, баги, дедлайны. А у вас, наверное, весело? PR, презентации, клиенты?

— Бывает, — улыбаюсь вежливо. — И скучно тоже бывает.

— Не верю. Вы слишком красивая, чтобы скучать.

Кирилл явно флиртует — наклоняется ближе, поправляет волосы, рассказывает что-то смешное про своего начальника, который перепутал кофе с растворимым супом. Слушаю в пол-уха, киваю, улыбаюсь.

Яр сидит напротив. Его глаза из янтарных стали алыми. Вижу, как побелели костяшки его пальцев на кружке.

— Он тебе нравится? — шепчет.

— Не начинай, — шепчу в ответ, сохраняя улыбку для Кирилла.

— Он смотрит на твою грудь. Третий раз за пять минут.

— Все смотрят.

— Я не смотрю.

— Ты врёшь.

— Немного, — он сжимает челюсть. — Но я хотя бы не при посторонних. И не при тебе.

— Яр, успокойся.

— Не могу. Он положил руку на стол. На твою сторону.

— Это просто жест.

— Это наглость.

— Ты ревнуешь.

— Да, — он не отводит взгляд. — Ревную. Как последний идиот. Пятьсот лет не ревновал никого, а тут...

Кирилл продолжает щебетать. Киваю, улыбаюсь, но краем глаза слежу за Яром. Его пальцы барабанят по столу. Пульсирует жилка на виске. Ожог на моём запястье стал горячим — он через него передаёт свою злость.

— Алиса, — говорит Кирилл. — Может, сходим куда-нибудь вечером? Я знаю отличный бар. Там живая музыка, классный коктейль «Мохито»...

Не успеваю ответить. Яр встаёт, обходит стол, берёт меня за руку, притягивает к себе и целует. Прямо при всех. В губы. Страстно, глубоко, с языком. На секунду забываю, где нахожусь — только его запах, его тепло, его губы. Жар разливается по телу, ожог пульсирует, внизу живота становится тесно и горячо.

Отстраняется. Смотрит на Кирилла. Тот открыл рот и забыл закрыть. Его брови уползли под чёлку.

— Она занята, — говорит Яр. — Идём, Алиса.

Кирилл что-то бормочет про «извините, я не знал», хватает свой кофе и пересаживается за другой столик, подальше.

Пока Кирилл флиртовал, на секунду представила другое. Что Яр не целует меня при всех, а хватает за руку, утаскивает в туалет кафе — тесный, с розовыми обоями и жидким мылом. Толкает к стене и целует — жадно, грубо, не останавливаясь. Расстёгивает джинсы, задирает блузку, и не сопротивляюсь, потому что хочу. Потому что жар внутри уже невыносим. Потому что он — единственный, кто может его утолить.

Одёрнула себя. Покраснела. Кирилл спросил, не жарко ли мне.

— Жарко, — ответила.

Сейчас, идя по улице, вспоминаю эту фантазию и краснею снова. Яр замечает.

— О чём думаешь? — спрашивает.

— Ни о чём.

— Врёшь. Ожог горячий.

— Это от солнца.

— Солнца нет. Облачно.

— Тогда от тебя.

Он улыбается, берёт меня за руку. Пальцы переплетаются, и мы идём к офису. Чувствую взгляды прохожих — никто не видит его, только меня. Девушка идёт по улице, улыбается, разговаривает сама с собой, держит за руку воздух. Подумают, что сумасшедшая.

— Мне всё равно, — говорю.

— Что?

— Что подумают. Пусть думают что хотят.

Он сжимает пальцы. Тепло разливается по руке.

В четыре часа дня в офисе сажусь за стол, достаю телефон. Лена прислала голосовое — целых три минуты. Нажимаю «прослушать» на половинной громкости, чтобы никто не слышал.

«Алиса! Ты не поверишь! Марфа мне рассказала, что Яр тебя при всех поцеловал! Прямо в кафе! Она через стенку услышала, у неё слух кикиморский! Это же любовь! Он тебя ревнует — это верный признак! Не упусти! Он же горячий, как... ну, как демон! Короче, я за вас! Только предохраняйтесь, ладно? Демоны, говорят, плодовитые. Марфа рассказывала про одного водяного, у того было сорок детей...»

Останавливаю запись. Краснею. Яр сидит на подоконнике, смотрит в окно, но знаю, что он слышал.

— Лена знает, — говорю.

— Она всегда знает. У неё дар.

— Какой?

— Болтать без умолку и всё узнавать первой. И не стесняться говорить про детей.

— Ты слышал про водяного?

— Слышал. Это был мой дальний родственник. У него действительно было сорок детей. И все — с разными женщинами.

— Ужас.

— Поэтому я и предохраняюсь.

— Как? Ты же демон.

— У демонов тоже есть свои методы, — он улыбается загадочно. — Не буду уточнять.

— И не надо.

Пишу Лене в ответ:

«Ты уже всё знаешь быстрее, чем я успеваю рассказать. Марфа — сплетница».

«А правда?»

«Правда».

«И как?»

«Губы горят».

«ОГОНЬ 🔥. А про детей?»

«Никаких детей. Пока».

«ПОКА? 😍»

«Лена, иди в жопу».

«После работы. У меня свидание с Ваней».

Убираю телефон. Яр смотрит на меня.

— Лена права, — говорит он. — Я ревную. И это... странно. Я не ревновал пятьсот лет. Даже Веду.

— А меня ревнуешь?

— Тебя — да. Ты другая.

— Чем?

— Ты не хочешь от меня ничего, кроме меня. Ты не просила денег, не просила славы, не просила бессмертия. Ты просто... есть. И я не хочу тебя терять.

— Я пока никуда не ухожу, — говорю.

— Знаю. Но Антон приходил. И Кирилл подсел. А завтра придёт кто-то ещё.

— Ты будешь их всех целовать?

— Если придётся.

— У меня губы сотрутся.

— Тогда буду целовать в щёку. Или в лоб.

— Или просто держать за руку.

— Это скучно.

— Зато безопасно.

Он смеётся. Я — тоже. Оля косится, но молчит.

Шесть вечера, конец рабочего дня. Спускаюсь в подземный паркинг. Яр идёт за мной. В лифте одни — он становится видимым.

— Сегодня был тяжёлый день, — говорю.

— Из-за меня?

— Из-за Антона. И из-за тебя. Немного.

— Прости, — он берёт меня за руку. — Не мог сдержаться. Когда он пришёл с цветами... я хотел его испепелить. Буквально. До углей.

— Хорошо, что не испепелил. Был бы скандал. Приехала бы полиция, экспертиза, пепел на ковролине.

— А поцелуй в кафе?

— Поцелуй был... — запинаюсь. — Нормальным.

— Нормальным? — он улыбается. — Я старался. Даже язык использовал.

— Зачем?

— Чтобы он отстал. И чтобы ты поняла.

— Что поняла?

— Что ты мне не безразлична. Что я готов на всё. Даже на публичные поцелуи. Даже на то, чтобы меня видели смертные.

— Ты драматичный, Яр.

— Я драматичный демон. Это хуже. Демоны вообще склонны к театральности. Это из-за вечной жизни — нужно как-то развлекаться.

Выходим на парковку. Сажусь в машину — сегодня за рулём, потому что такси надоело, а метро слишком людно. Яр сидит рядом, смотрит на дорогу.

— Куда поедем? — спрашивает.

— Домой.

— А может, в кафе? Только вдвоём. Без флиртующих программистов. И без бывших мужей.

— Домой, — повторяю. — Я устала. И хочу пиццу.

— С солёной карамелью?

— С ананасами.

— Ты чудовище, — он морщится. — Ананасы на пицце — это преступление против человечества. Так думают все нормальные люди.

— Я не человек, я женщина. Мне можно.

— Спорный тезис. Женщины — те же люди, только с правом на капризы.

— Вот именно. Я капризничаю. Хочу ананасы.

— Ладно, — вздыхает. — Но ты будешь есть это одна. Я закажу себе без ананасов.

— И с анчоусами?

— Фу.

— Тогда с грибами.

— С грибами — можно.

Завожу мотор. Выезжаю с парковки. Яр включает радио — нашёл любимую станцию. Играет что-то джазовое, труба и саксофон.

Внутри — странное чувство. Спокойствие. Тепло. И этот его поцелуй, который всё ещё горит на губах. И фантазия про туалет, от которой до сих пор жарко.

«Бабочки, — думаю. — Чёрт бы их побрал. И Лену с её голосовыми».

Половина восьмого вечера, дома. Заказали пиццу. Яр спорил про ананасы, настояла. Он съел два куска и сказал, что это «не так ужасно, как он думал». Потом съел третий. Потом сказал, что ананасы — это «спорно, но терпимо».

Сейчас сидим на диване. Яр обнимает за плечи, положила голову ему на грудь. Слышу его сердцебиение — ровное, сильное, как прибой. Кощей спит в кресле, свернувшись калачиком.

— Яр, — говорю.

— Мм?

— Ты правда ревновал? Или это была игра?

Он молчит. Потом отвечает:

— Правда. Когда он смотрел на тебя... я хотел его убить. Физически. Руками. Не магией. Просто взять и ударить.

— Ты не можешь убивать людей. Это против правил.

— Знаю. Поэтому ограничился поцелуем. И материализацией. Этого хватило.

— Хорошо, что хватило. А то пришлось бы тебя вытаскивать из полиции.

— Демонов не сажают в тюрьму. Мы уходим в Навь.

— Тоже вариант. Но я бы скучала.

— Скучала бы? — он поворачивает голову, смотрит на меня.

— Немного, — краснею. — Может быть.

— А ты? — он проводит пальцем по моей щеке. — Тебе понравилось? Что я тебя поцеловал при всех?

— Не при всех. Только при нём. И при официантке. И при двух бабушках за соседним столиком.

— Это много.

— Да, — шепчу. — Понравилось. Глупо, да?

— Нет. Я тоже хочу, чтобы ты меня поцеловала при всех. Завтра на работе.

— Ты с ума сошёл. Меня уволят.

— Не уволят. Ты незаменимый сотрудник.

— Скажи это моему начальнику.

— Скажу. Завтра. Приду к нему в кабинет и скажу: «Сергей Игоревич, ваша сотрудница Алиса целуется с демоном. Повысьте ей зарплату».

— Ты идиот.

— Я демон. Но сегодня я — влюблённый демон.

— Ты не говорил «люблю».

— Говорил. Во сне. Ты не слышала.

— Я спала.

— Поэтому и не слышала. Но это не значит, что я не говорил. Я каждую ночь говорю. Иногда вслух. Ты просто спишь слишком крепко.

Молчу. Внутри — бабочки, тепло, и этот странный страх, что он прав. Что это любовь. Что не смогу её удержать. Что Купала придёт и всё разрушит.

— Лена сказала, что ревность — признак любви, — шепчу.

— Лена умная женщина.

— Она идиотка. Но в этом она права.

Поднимаю голову, смотрю на него. Глаза — золотистые, как ожог. Тёплые. Спокойные. Смотрит на меня так, будто я — единственное, что имеет значение.

— Поцелуй меня, — говорю. — Только без публики.

Он целует. Нежно, медленно, как в Нави. Губы пахнут мятой и дымом, и чувствую, как его рука скользит по моей спине, как пальцы перебирают складки свитера. Внутри — бабочки, жар, и уже не хочется, чтобы они улетали. Пусть остаются. Хотя бы на эту ночь.

— Завтра пятница, — шепчет он мне в губы.

— И что?

— И у нас ещё четыре ночи.

— Много.

— Мало, — он целует меня в уголок губ. — Очень мало.

Кощей мяукает — требует, чтобы его тоже поцеловали. Яр смеётся, гладит кота. Тот довольно щурится.

За окном темнеет. Москва шумит. А внутри — тишина и бабочки. И ожог, который светится золотом в такт сердцу.