Глава 10. Ночь четвёртая: Испытание желанием

Пицца съедена, сериал досмотрен, Кощей спит на кресле, свернувшись клубком, и лишь изредка вздрагивает во сне. Сижу на диване, поджав под себя ноги. Яр — рядом. Его рука лежит на спинке, почти касается моего плеча, но не прикасается. Ждёт. Как всегда.

Весь день думала об этом. О вчерашнем отказе на лугу. О сегодняшнем поцелуе в кафе. О том, как он смотрел на Кирилла алыми глазами. О том, как внутри всё горело, когда он прижал к стене. О том, как мы танцевали огненный танец, и его пальцы почти касались моей кожи, но не касались.

Хватит.

Встаю. Подхожу к нему. Сажусь на колени сверху — он замирает, руки зависают в воздухе. Глаза расширяются, становятся янтарными. Чувствую, как подо мной напряглись его бёдра.

— Хватит танцев в траве, — говорю. — Сегодня — реальное испытание. Загадываю желание.

— Какое? — голос хриплый, срывается на шёпот.

— Ты должен пробыть человеком хотя бы один день.

Он смотрит на меня. Взгляд тяжелеет, становится грустным, почти виноватым. Морщинка пролегает между бровей.

— Я не могу, Алиса. Это вне моей силы. Я не человек. Даже если очень захочу. Даже если буду стараться изо всех сил.

— Почему? — провожу пальцем по его щеке, по этой морщинке. Он зажмуривается на секунду.

— Потому что проклятие не снимается желанием. Оно снимается любовью. Или смертью. Человеком стану, только если ты полюбишь по-настоящему, искренне, без принуждения. Или если умру. Других путей нет.

— Тогда другое желание, — выдыхаю. Пальцы дрожат, но не убираю руку. — Ты не покинешь мою постель, пока я не скажу «хватит».

Он молчит секунду. Может, две. Потом улыбается — медленно, краешком губ. Глаза становятся золотистыми, как ожог на запястье.

— Это желание могу исполнить.

— Тогда исполняй.

Зажгла свечи. Те самые, красные, восковые — остались после гадания на Лысой горе. Достала их из ящика комода, где они лежали завёрнутыми в полотняную салфетку. Поставила на тумбочку, на подоконник, на пол — три штуки, как тогда, в лесу. Но сегодня не для призыва, а для света. Комната наполнилась тёплым мерцающим огнём, запахло мёдом и ладаном. Красные отблески танцуют на голубых обоях, на белом пушистом ковре, на серебряном узоре. Ожог на запястье засветился золотом в такт огонькам — ровно, спокойно, не пульсируя.

Яр стоит у двери, прислонившись плечом к косяку. Смотрит. Не двигается. Грудь тяжело вздымается, пальцы сжаты в кулаки.

— Иди сюда, — говорю. Голос твёрдый, хотя внутри всё дрожит.

— Боюсь.

— Чего?

— Что напугаю. Что сделаю больно. Что ты пожалеешь. Что проснёшься утром и посмотришь на меня — и увидишь не мужчину, а чудовище.

— Не напугаешь. Не сделаешь больно. Не пожалею. Иди сюда, Яр.

Он делает шаг. Ещё один. Подходит, останавливается в двух шагах. Его дыхание сбито, на лбу выступила испарина. Пахнет дымом и мятой, как всегда, но сегодня этот запах особенно острый, пьянящий.

— Раздень меня, — шепчу.

Он протягивает руку. Касается пуговицы на блузке — верхней. Пальцы дрожат, как у мальчишки в первый раз. Расстёгивает — одну, вторую, третью. Медленно, будто боится сломать, будто я сделана из тончайшего стекла. Ткань скользит с плеч, падает на пол тихим шорохом.

Проводит ладонью по ключицам, по плечам, по шее. Горячо, но не обжигает — как грелка, как летнее солнце на коже. Закрываю глаза, чтобы не видеть его взгляд — слишком пристальный, слишком жадный.

— Смотри на меня, — шепчет.

Открываю. Его глаза теперь не золотистые, не янтарные, а почти человеческие — тёмно-карие, с алыми искрами, которые вспыхивают и гаснут в такт дыханию. Смотрит так, будто я — единственная женщина на земле. Будто он пятьсот лет ждал именно этого момента.

— Теперь ты меня, — говорю.

Сама расстёгиваю его рубашку. Пуговицы не слушаются, пальцы дрожат, и злюсь на себя за эту дрожь. Он помогает — стягивает ткань через голову, бросает на пол. Шрамы на груди, на плечах, на спине — старые, белые, как паутина. Некоторые — тонкие, как от удара мечом. Другие — широкие, рваные, от когтей или зубов. Провожу по ним пальцами, чувствую бугорки зажившей кожи. Он вздрагивает.

— Больно?

— Нет. Приятно. Ты первая, кто трогает их без страха. Без брезгливости. Все женщины, которые приходили до тебя, закрывали глаза. Или просили не раздеваться догола.

— А я не закрываю.

— Ты другая.

Целую шрам на ключице — самый большой, похожий на след от клыка. Он стонет — тихо, сдавленно, и этот стон отдаётся во мне, как удар тока.

Свечи горят. Тикают часы на тумбочке.

Не знаю, сколько времени прошло. Минуты, часы — всё смешалось в одно тягучее, горячее мгновение. Яр раздевал медленно, как дорогой подарок, разворачивая каждый сантиметр кожи. Сначала блузка, потом юбка, потом бельё. Каждое прикосновение — как поцелуй. Каждый взгляд — как обещание. Он касался там, где никто не касался, — не тела, а души. Через кожу, через тепло, через дрожь.

Я его — тоже. С дрожью, с замиранием сердца, с молитвой на губах. Он красивый — не той кукольной красотой, а живой, мужской, настоящей. Шрамы, мышцы, твёрдая кожа, горячая, как натопленная печь. Пахнет дымом и мятой, и этот запах кружит голову, застилает глаза. Целую его грудь, живот, ключицы. Он выгибается, вцепляется пальцами в простыню, и чувствую, как он сдерживается, как боится сделать больно.

— Не сдерживайся, — шепчу.

— Боюсь сломать.

— Не сломаешь. Я крепкая.

Он смеётся — тихо, вымученно, и опрокидывает на подушки.

Потом — он сверху, я снизу, и его губы на шее, на груди, на животе, на внутренней стороне бедра. Выгибаюсь дугой, вцепляюсь в его плечи, чувствую, как он входит — медленно, бережно, спрашивая глазами, не больно ли.

— Не больно, — шепчу. — Пожалуйста. Не останавливайся.

Он двигается. Плавно, ритмично, будто танцует тот самый огненный танец, который мы танцевали на лугу. Только теперь нет травы, нет северного сияния, только свечи, белые простыни и его глаза, в которых отражается моё лицо. Закрываю глаза, и внутри всё взрывается — первый раз, второй, третий. Считаю себя, теряю счёт, сбиваюсь на середине.

Плачу. От избытка чувств, от того, что это наконец случилось, от того, что не знала, что так бывает. Он целует слёзы, шепчет что-то неразборчивое, гладит по волосам. Слышу только отдельные слова: «тише», «я здесь», «не плачь».

В какой-то момент я сверху — сама задаю ритм, сама решаю, как быстро, как глубоко. Он смотрит снизу вверх, и в его глазах — благоговение, смешанное с жадностью.

— Ты прекрасна, — говорит.

— Заткнись, — отвечаю, потому что не могу слышать эти слова, не могу поверить.

— Не могу. Ты не загадала желание.

— Загадываю. Заткнись и целуй.

Он смеётся, притягивает за затылок и целует.

После. Потные простыни и тишина. Лежим в кровати. Простыня сбилась в комок, подушка упала на пол, вторая — наполовину сползла с кровати. Свечи догорели почти до конца, воск натёк на тумбочку. Я на его груди, слышу сердцебиение — ровное, сильное, как прибой. Он гладит по спине, перебирает позвонки, иногда задерживается на пояснице, чертит круги.

— Ты не представляешь, — говорит он тихо, почти шёпотом. — Как давно я не был с женщиной по-настоящему. Все эти века — только ритуал. Без души. Без чувств. Просто исполнение желания. Пришёл, сделал, ушёл.

— А сейчас? — шепчу в его грудь.

— Сейчас — душа. Всё, что осталось. Вся. Я отдал тебе всё, что у меня есть. Остальное сгорело пятьсот лет назад.

— Не сгорело. Оно здесь, — кладу ладонь ему на сердце. — Чувствую.

— Ты чувствуешь, потому что ты — единственная, кто захотел почувствовать.

Молчим. Тишина кажется живой — она дышит вместе с нами. Кощей, наверное, спит в гостиной, не мяукает, не скребётся.

— Яр, — шепчу.

— Мм?

— Ты не уйдёшь, пока я не скажу «хватит». Я не говорю.

— Помню, — он целует в макушку. — Спи.

— Не хочу спать.

— Хочешь. Ты устала. Глаза слипаются, чувствую. Твои ресницы щекочут мне грудь.

— Нет, — зеваю.

— Да. Ты зеваешь.

— Это от сытости.

— От сытости не зевают. От сытости икают.

— Ты меня гипнотизируешь?

— Нет. Это просто усталость после хорошего секса. И после того, как ты трижды кончила.

— Ты считал?

— Считал. Горжусь собой.

— Ты грубый.

— Я честный.

— Это одно и то же?

— Почти, — он улыбается. Чувствую эту улыбку — губами, щекой. — Спи, Алиса.

Закрываю глаза. Проваливаюсь в темноту — тёплую, мягкую, без снов, без звуков. Последнее, что чувствую — его губы на лбу и его руки, которые бережно натягивают на меня одеяло.

Просыпаюсь от солнечного света, который пробивается сквозь шторы. Щурюсь, тянусь к Яру — пусто. Простыня остыла, только лёгкая вмятина от его головы на подушке. На подушке — записка. Сложенный листок из записной книжки, на нём корявые печатные буквы, некоторые перевёрнуты, некоторые написаны зеркально.

«Я вернулся в гостиную, чтобы не смущать тебя. Завтрак готов. Твой Змей».

Смеюсь. Голос хриплый, севший. Потом смотрю на себя в зеркало на тумбочке — и смех застревает в горле. Шея вся в засосах. Красные, фиолетовые, уже начинающие желтеть по краям. Один — прямо под ухом, другой — на ключице, третий — сбоку, там, где он целовал особенно долго. Яр постарался на славу.

— Идиот, — говорю в пустоту. — Ты меня засосал до смерти. Теперь как далматинец.

Никто не отвечает. Кощей мяукает за дверью — требует завтрак.

Встаю. Ноги дрожат, в теле приятная слабость, как после долгого плавания. Иду в ванную. Холодная вода, мыло, зубная щётка. Смотрю в зеркало — на губах припухлость, под глазами круги (но не от недосыпа, а от переизбытка всего), и эти засосы. Шея как карта любовных сражений.

— Водолазку, — решаю вслух. — Чёрную. С высоким воротом. И кофту сверху.

На кухне Яр стоит у плиты. В фартуке (моём, «Люблю котиков»), жарит яичницу на сливочном масле. Рядом — тостер, в нём подрумяниваются кусочки хлеба. Пахнет маслом, кофе, свежей выпечкой — он, кажется, нашёл в морозилке круассаны и разогрел их в духовке.

— Доброе утро, — говорит, не оборачиваясь.

— Доброе.

— Выспалась?

— Не знаю. Вроде да.

— А выглядишь помятой.

— Это ты виноват.

— Я, — соглашается. — Я виноват. Но ты не жаловалась. Ты просила «не останавливайся».

— Не жалуюсь. Констатирую факт.

Он ставит передо мной тарелку. Яичница с помидорами и зеленью, поджаренный хлеб с маслом, ломтик сыра, круассан. Кофе — с корицей и молоком, как люблю.

— Ты научился готовить?

— Учился. Пока ты спала. По ютубу. Там девушка с рыжими волосами показывает. Я её не понимаю, но движения запоминаю.

— И как успехи?

— Нормально. Яичницу сложно испортить.

— А картошку можно. Помнишь?

— Не напоминай, — морщится. — Это был не мой день. И сковорода была плохая.

— Сковорода была моя. И она отличная.

— Тогда я был не в форме.

Едим молча. Кощей трётся об ноги, выпрашивает кусочек сыра. Даю. Яр смотрит на меня и улыбается. У него на губе — крошка от круассана.

— Что? — спрашиваю.

— Ничего. Просто смотрю. Ты сегодня другая.

— Какая?

— Мягкая. Расслабленная. Не напряжённая, как обычно.

— Это гормоны. После секса все становятся мягкими.

— Я и до секса так думал. Ты просто не давала себе расслабиться.

— Врёшь.

— Проверь, — он протягивает руку. — Я не умею врать. Демоны не врут. Это человеческое.

— Тогда ты не демон.

— Сегодня — нет, — он улыбается, но в улыбке грусть. — Сегодня просто мужчина, который приготовил тебе завтрак. И который надеется, что ты не выгонишь его обратно в гостиную.

— Не выгоню. Пока.

— Пока — это надолго?

— Посмотрим.

Звонок от Лены. Телефон вибрирует. Принимаю вызов.

— Ну что? — её голос бодрый, любопытный, как у кота, который нашёл сметану. — Как ночь?

— Нормально, — говорю сипло. Голос и правда севший, будто наждаком прошлась.

— Ты чего голос севший?

— Простыла.

— Простыла, — Лена не верит. — В июле? В такую жару? У тебя окна закрыты, кондиционер на минимуме.

— Сквозняк.

— Ага, сквозняк. И засосы на шее — тоже сквозняк?

— Откуда ты знаешь про засосы?! — шепчу, чтобы Яр не слышал.

— Марфа сказала. У неё слух кикиморский, она через стенку слышит всё. И видит в щёлочку, когда ты дверь не закрываешь.

— Я закрывала дверь!

— Тогда в замочную скважину. Не важно. Ты чего — правда с ним?

— Лена, не лезь в мою личную жизнь.

— Это не личная жизнь, это общественная. Ты спишь с демоном из печной вытяжки. Это сенсация!

— Ты идиотка.

— А он хорош? Ну, в смысле... как он? Я просто сравниваю с Ванькой.

— Не буду сравнивать.

— Значит, хорош. Поняла. Ладно, побежала. Только предохраняйтесь, ладно? Демоны, говорят, плодовитые. Марфа рассказывала про одного водяного...

— Лена, отбой.

Сбрасываю вызов. Краснею. Яр смотрит с кухни, улыбается.

— Лена знает про засосы?

— Марфа рассказала.

— Ах да, — он кивает. — Марфа. Надо будет ей варенья отнести за информацию. И плед. И носки.

— Не поощряй шпионаж.

— Это не шпионаж. Это соседская помощь. И забота о пожилых.

Спускаюсь на второй этаж — хочу поблагодарить Марфу за варенье и заодно попросить её присмотреть за Кощеем, когда мы с Яром будем в следующей ночи (не хочу, чтобы кот один сидел). Марфы на месте нет — только записка, приколотая к её двери кнопкой. Листок из тетради в клетку, карандашом, с ошибками.

«Алиса, я ушла к лешему за грибами. Вернусь вечером. Ключи у тебя. Присмотри за квартирой, если что. И за собой присмотри. Не забудьте про защиту. Змей — не кот, детей может наплодить. Абортов у нас в Нави не делают. Марфа».

Смотрю на записку. Краснею до корней волос. Прячу в карман.

Поднимаюсь к себе. Яр сидит на диване, листает книгу — ту самую, с гаданиями.

— Марфа велела не забыть про защиту, — говорю.

— Какую защиту? — он поднимает голову.

— Ты не знаешь? Ты же демон. Вы там, в Нави, разве не предохраняетесь?

— Я демон, а не гинеколог. И не акушер. Но если ты про предохранение... у нас, в Нави, для этого есть травы. И заклинания. И ещё один способ — но он неприятный.

— Травы?

— Марфа даст. Если попросишь. У неё целый сундук. Она лечит всё — от простуды до бесплодия.

— А заклинания? — сажусь рядом. — Можешь прочитать?

— Могу, — он улыбается. — На древнерусском. Очень красиво. С причитаниями и поклонами. Но это только если ты хочешь ребёнка. Или не хочешь, но по-другому не получается.

— Не надо. Обойдусь травой.

— Как скажешь, — он закрывает книгу. — Но в следующий раз будь осторожнее. Я не железный. И ты не железная.

— В следующий раз? — поднимаю бровь.

— У нас ещё три ночи, — он смотрит на меня. — И я обещал не покидать твою постель, пока ты не скажешь «хватит». Ты не сказала.

— Не сказала, — соглашаюсь.

— Значит, буду сегодня. И завтра. И послезавтра. И если ты не скажешь «хватит» после седьмой ночи — останусь навсегда.

— Ты настойчивый.

— Я терпеливый. Пятьсот лет ждал — подожду ещё несколько часов.

— Несколько часов? — сажусь к нему на колени. — А может, прямо сейчас?

— Сейчас утро. И у тебя работа. Ты не выспалась, у тебя засосы на шее, и ты не позавтракала как следует.

— Я уволилась.

— Когда? — он замирает.

— Вчера. Написала заявление. Шеф подписал. Сегодня последний день, но уже всё сдала. Можно не ходить.

— Ты... уволилась? — он смотрит на меня, глаза становятся серьёзными. — Из-за меня? Из-за того, что я поджёг галстук клиенту?

— Не только. Из-за себя тоже. Надоело. Хочу открыть своё агентство. Маленькое, своё. Чтобы никто не стоял над душой.

— А деньги?

— Есть накопления. И квартира своя. И кошка.

— И демон, — добавляет он.

— И демон, — киваю. — Пока.

— Навсегда, — поправляет он. — Я никуда не уйду. Даже если ты прогонишь.

— Даже если скажу «хватит»?

— Даже тогда. Буду жить в подъезде, как Марфа. Буду сушить травы на лестничной клетке. Пугать соседей.

— Ты не кикимора.

— Переквалифицируюсь. Демоны вообще универсальны.

Смеюсь. Он целует в висок. Тепло разливается по телу, и думаю: «А что, если он прав? Что, если это навсегда? Что, если не скажу "хватит" никогда?»

Остаток дня провели дома. Смотрели фильмы — он выбрал старое советское кино «Иван Васильевич меняет профессию» и хохотал как ребёнок. Ели пиццу с ананасами — он уже привык, даже сказал, что «спорно, но терпимо». Валялись на диване, обнявшись. Кощей спал у нас в ногах, иногда просыпался, требовал ласки и снова засыпал.

Яр рассказывал про свою жизнь — про битвы, про князей, про то, как увидел смартфон и испугался.

— Думал, это волшебное зеркальце, которое крадёт душу. Оказалось — просто можно смотреть котиков. И разговаривать с подругами.

— Это тоже магия.

— Это технологии. Но для меня — одно и то же.

Вечером, когда солнце село, зажгла свечи. Те же самые, красные. Поставила их в спальне. Яр вошёл, и сказала:

— «Хватит» ещё не говорила.

— Знаю, — улыбнулся.

И мы повторили. Медленнее, нежнее, без спешки. Уже не плакала — только дышала, чувствовала, тонула в нём. Ожог на запястье светился золотом, как маленькое солнце, как маяк в ночи. А потом заснула у него на груди, и он гладил по волосам, пока сон не утянул в свою тёплую глубину.