Глава 7. Ночь вторая: Огненный танец

В одиннадцатом часу вечера вторника стоим в прихожей перед зеркалом — тем самым, старым, мутноватым, которое Лена сняла с оправы. Теперь оно висит на гвозде, и каждый раз, проходя мимо, чувствую странный холодок. Сегодня оно кажется глубже, чем обычно. Внутри стекла — не отражение прихожей, а какое-то мерцание, будто там, за поверхностью, течёт вода. Иногда в глубине проскальзывают тени — неясные, расплывчатые, но живые.

— Ты уверена? — спрашивает Яр. Глаза у него янтарные, спокойные, но в голосе — напряжение. Пальцы нервно перебирают край рубашки.

— Нет, — честно отвечаю. — Но иду. Назло себе. Если сейчас откажусь, буду потом месяц себя ненавидеть.

— Это опасно.

— Ты уже сто раз говорил. Пограничье, сны, явь. Поняла.

— Не пограничье, — он качает головой. — Купальский луг. Настоящий. Не сон. Если мы пойдём туда через зеркало — это будет реальность. Другая, но реальность. И обратный путь — только через меня. Если я потеряю сознание или умру, ты останешься там навсегда.

— Умирать не планируешь?

— Нет, — улыбается, но улыбка выходит кривой. — Но на лугу есть твари, которые могут попытаться.

— Твари? — переспрашиваю, и голос чуть дрожит. — Ты не говорил про тварей.

— Не хотел пугать. Но ты настаивала. На лугу водятся огневки — маленькие, с ладонь, кусаются. И летучие корни — они оплетают ноги, тянут в землю. И ещё... но об этом потом.

— «Потом» — это когда меня уже будут есть?

— Не будут, — он подходит ближе, кладёт руку на плечо. — Я рядом. Не дам в обиду.

Смотрю на него, потом на зеркало. Внутри — всё та же мерцающая глубина. Дышать становится тяжело, в груди теснится страх пополам с любопытством.

— Если сейчас откажусь, ты обидишься?

— Нет, — он убирает руку. — Я подожду. У нас ещё пять ночей.

— Пять, — повторяю. — А если никогда не решусь?

— Тогда ты забудешь меня. И всё будет как прежде.

«Как прежде» — это пустая квартира, работа, Кощей, переписки с подругами, унылые вечера перед телевизором, случайные связи, после которых остаётся только пустота. Никакого жара внизу живота. Никакого запаха дыма и мяты. Никакого мужчины, который смотрит так, будто я — всё.

— Идём, — говорю и беру его за руку. Ладонь горячая, шершавая, пальцы переплетаются с моими. — Но если меня съедят твари, вернусь призраком и буду пить твой чай. И Кощея напугаю.

— Договорились, — он усмехается и тянет меня к зеркалу.

Делаем шаг. Стекло расступается, как вода, холод на секунду окутывает с головы до ног — такой, что перехватывает дыхание, — а потом тишина. Полная, глубокая, как в космосе.

Купальский луг. Время неизвестно. Открываю глаза и понимаю, что мы не в прихожей. Не в квартире. Не в Москве. Не на Земле, наверное.

Небо — тёмно-фиолетовое, почти чёрное, но вместо звёзд — полосы света. Северное сияние, но не зелёное, как в Мурманске, а алое и золотое, как закат, застывший навсегда. Оно струится, переливается, отражается в траве, в цветах, в глазах Яра.

Трава светится. Каждый стебель — изумрудный, с серебристой каймой, и от них исходит мягкое свечение, как от светодиодной ленты, только живое, пульсирующее в такт чему-то, что не слышу, но чувствую кожей. Под ногами — не жёсткая земля, а упругий мох, пружинящий, тёплый, как нагретый солнцем ковёр. Он проминается под весом, оставляя следы, которые медленно зарастают.

Цветы — огромные, с кулак, лепестки мерцают как угли: красные, оранжевые, жёлтые. Некоторые — синие, почти чёрные, с золотыми прожилками. От них пахнет мёдом и чем-то пряным, похожим на гвоздику, и ещё — лёгкой горчинкой, как от полыни. Хочется сорвать, но Яр перехватывает руку.

— Не трогай. Это сон-трава. Уснёшь на год.

— А ты откуда знаешь?

— Проверял. Пятьсот лет назад. Проснулся — а на лугу уже зима была.

Убираю руку. Смотрю по сторонам. Вдалеке — лес, но не такой, как в Подмосковье. Деревья там серебряные, листья — как стеклянные, звенят на ветру. Ветра нет, но листья шевелятся.

И звуки. Где-то далеко — дудочка. Тихая, печальная мелодия, от которой щемит в груди, хочется плакать и смеяться одновременно. Она не громкая, но слышна везде, будто идёт из самой земли, из каждого стебля травы, из каждого лепестка.

— Это Купала играет, — тихо говорит Яр. — Он всегда здесь. Невидимый, но присутствует. Смотрит.

— Не могу привыкнуть к мысли, что за мной наблюдает бог.

— Он наблюдает за всеми. Особенно за теми, кто приходит на луг. Особенно за женщинами. Он любит женщин.

— Ревнивый?

— Очень, — Яр усмехается. — Поэтому не смотри на цветы слишком долго. Он может подумать, что ты любуешься не им.

Смеюсь, но смех выходит нервным.

Смотрю на Яра. Он изменился — здесь, на лугу, его одежда стала другой. Не брюки и рубашка, а древняя: белая рубаха с красной вышивкой по вороту, широкие штаны, кожаные поршни на ногах. Волосы распущены, в них вплетены тонкие веточки с мелкими цветами — теми самыми, сон-травой, но он их не боится. И крылья? Нет, крыльев нет — только шрамы на спине, видимые через полупрозрачную ткань рубахи. Они похожи на следы от ожогов или от того, что когда-то было вырвано с корнем.

Он замечает мой взгляд.

— Здесь я настоящий, — говорит он. — Не прячусь. Не притворяюсь человеком.

— Ты красивый, — вырывается помимо воли. Смущаюсь, краснею, но он не смеётся. Только улыбается — мягко, грустно, с той самой печалью, которая не проходит даже здесь, на волшебном лугу.

— Идём. Научу тебя танцевать огненный танец.

— Что это?

— Древний ритуал. Движения разжигают внутренний жар. Помогают почувствовать себя живой. И заодно — увидеть то, что скрыто. Себя настоящую.

Он протягивает руку. Беру её. И мы идём по светящейся траве к центру луга, где трава выше, почти по пояс, и цветы горят ярче, и дудочка звучит громче, будто Купала ждёт представления.

Огненный танец.

— Смотри на меня, — говорит Яр. — Повторяй. Не думай, просто чувствуй.

Он начинает двигаться. Плавно, медленно, будто течёт, будто он — не человек, а струя дыма или языки пламени. Руки поднимаются, тело изгибается, шаги — широкие, но мягкие, как у зверя, крадущегося в траве. В его движениях нет резкости, только сила, сдержанная, как огонь под пеплом. Глаза закрыты, но он видит всё.

Пытаюсь повторить. Получается неуклюже, руки не слушаются, ноги заплетаются, локти торчат в стороны. Чувствую себя марионеткой, у которой обрезали нитки.

— Не думай, — повторяет он, не открывая глаз. — Представь, что внутри тебя — уголёк. Раздуй его. Дыши животом, не грудью.

Закрываю глаза. Дышу. Трава пахнет мёдом, дудочка играет чуть громче, и внутри, в груди, начинает теплеть. Сначала едва заметно, как будто кто-то приложил тёплую ладонь. Потом жар разливается по рёбрам, спускается в живот, поднимается к горлу.

Поднимаю руки — не думая, просто позволяя телу вести. Делаю шаг. Ещё один. Изгибаюсь в талии — неловко, но уже не так страшно. Ещё шаг.

Открываю глаза. Яр рядом, танцует со мной, зеркально повторяя движения. Наши руки почти касаются, но не соприкасаются — между ними искрит, золотыми вспышками, как от статического электричества, только живыми, тёплыми. Тепло разливается по телу, жар поднимается от живота к груди, к горлу, к голове — не больно, а приятно, как в сауне, когда наливаешь воду на камни.

— Хорошо, — шепчет он. — Ты чувствуешь.

— Да, — выдыхаю. — Огонь. Он внутри.

— Это твоя сила, Алиса. Не моя. Не Купалы. Твоя.

Танец ускоряется. Кружимся, трава приминается под ногами, цветы вспыхивают ярче в такт движениям — будто подпевают. Уже не думаю — просто двигаюсь, чувствую, как тело становится гибким, как мышцы наполняются силой, как позвоночник становится пружиной. И жар — тот самый, внизу живота — разгорается, пульсирует, становится почти нестерпимым.

Яр подхватывает меня за талию, кружит, запрокидываю голову и смеюсь — впервые за долгое время искренне, от души, как в детстве, когда бегала босиком по лужам.

Дудочка затихает. Яр останавливается, и замираю напротив него. Грудь тяжело вздымается, волосы растрепались, выбились из пучка, щёки горят, губы пересохли. Внутри — огонь, который не утихает, а только разгорается.

— Теперь ты готова слушать, — говорит он. — Мою историю.

Огонь и пепел.

Садимся на траву. Она мягкая, как пух, светится снизу, и от этого кажется, что сидишь на облаке. Яр смотрит куда-то вдаль, на огненные цветы, и начинает рассказывать. Голос низкий, ровный, но в нём слышна боль — старая, затянувшаяся, но не зажившая до конца.

— Меня звали Яромир. Был я дружинником у князя Всеволода, это пятьсот лет назад, а может, и больше — сбился со счёту. Земли тогда были другие, и люди другие. Я служил верой и правдой, сражался с печенегами, с половцами, с лесными разбойниками. Жил в седле, спал на земле, ел из одного котла с воинами. И не знал, что такое страх.

Он замолкает, проводит рукой по траве, срывает один цветок — тот не умирает, продолжает светиться на ладони. Смотрит на него, потом на меня.

— Потом я встретил Веду. Она была дочерью кузнеца, жила на окраине, лечила людей травами. Красивая, умная, с острым языком. Я влюбился сразу — как увидел, как она перевязывала раненого пса, а тот лизал ей руки. Думал: вот она, моя судьба. Вот та, ради которой стоит жить.

Цветок в его руке тускнеет, лепестки съёживаются.

— Она была не такая, как я думал. Она хотела силы. Бессмертия. Власти. А я был для неё — инструментом. Через меня она хотела добраться до князя, до богов. Я не видел этого. Любовь слепая, глупая. Я закрывал глаза на всё — на её холодность, на её намёки, на то, как она смотрела на других мужчин.

— Что случилось в купальскую ночь?

— Купала пришёл за жертвой. Ему нужна была кровь, чтобы удержать границы между мирами. Обычно приносили в жертву животных — коней, быков. Но в тот год Купала захотел человеческой жертвы. Веда вызвалась сама. Думала, что получит бессмертие. Он обманул её — превратил в русалку, в Навь. Она теперь живёт в реке Смородине, топит путников. Красивая, мёртвая, злая.

— И ты заключил договор.

— Да. Пришёл к Купале на луг, упал на колени, сказал: «Верни её. Я отдам всё». А он засмеялся. Сказал: «Не верну. Но могу сделать тебя Огненным Змеем. Будешь исполнять желания женщин, которые призовут тебя в купальскую ночь. Каждая связь будет высасывать твою жизнь. И так — пока не встретишь ту, которая полюбит тебя по-настоящему. Тогда проклятие спадёт. Или пока не умрёшь».

— И ты согласился?

— Я был дураком, — он горько усмехается. — Думал, что Веда вернётся, если я стану кем-то великим. Думал, что она увидит мою жертву и раскается. Но она не раскаялась. Она стала чудовищем. А я пятьсот лет горел. Каждая женщина, каждая ночь — как нож в сердце. Они хотели только страсти. Им было плевать на меня.

Яр замолкает. И вижу — по его щеке течёт слеза. Первая за пятьсот лет. Он не вытирает её, не прячет. Просто сидит и смотрит на огненные цветы, которые мерцают, будто смеются над ним.

Обнимаю его. Молча, без слов. Прижимаюсь щекой к его плечу, чувствую, как он дрожит — крупно, как от озноба. Кладу руку ему на грудь, чувствую сердцебиение — частое, неровное, как у загнанного зверя.

— Ты не дурак, — шепчу. — Ты просто любил. Это не стыдно.

— А стоило бы, — он кладёт голову мне на макушку. — Она использовала меня. А я позволил.

— Теперь ты не позволишь.

— Теперь — нет.

Сидим так долго. Дудочка играет где-то далеко, трава светится, над головой струится северное сияние. И внутри, в груди, теплеет — не жар, а что-то другое, мягкое, нежное, похожее на то, что чувствовала в детстве, когда мама обнимала перед сном.

Огонь и поцелуй.

Поднимаю голову. Смотрю в его глаза — сейчас они не алые, а янтарные, тёплые, влажные от слёз. Его лицо близко, очень близко. Чувствую его дыхание — мятное, с горчинкой дыма, и этот запах уже стал таким родным, что без него кажется, не хватает воздуха.

— Алиса, — шепчет он. — Не надо. Ты потом пожалеешь. Я не хочу быть ещё одной твоей ошибкой.

— Не пожалею, — отвечаю и целую.

Губы у него горячие, сухие, но мягкие. Он замирает на секунду, как будто не верит, а потом отвечает — жадно, глубоко, будто пил пятьсот лет и наконец нашёл воду. Его руки обхватывают мою талию, притягивают ближе, пальцы впиваются в ткань блузки. Мои — запутываются в его волосах, в этих тонких веточках, пахнущих мёдом, тянут на себя.

Поцелуй становится глубже. Он касается языком моей нижней губы, открываю рот, и внутри всё взрывается. Жар — тот самый, который чувствовала в такси, в пограничье, на кухне — разливается по телу, пульсирует в груди, в животе, между ног. Мокрая, хочу его, сейчас, здесь, в этой светящейся траве, под северным сиянием.

Яр стонет — тихо, хрипло — и опрокидывает меня на траву. Она мягкая, податливая, обволакивает, как перина, пахнет мёдом и чем-то сладким. Он сверху, его тело горячее, тяжёлое, но не давит — просто накрывает, как одеяло, как спасательный круг.

Целует шею — запрокидываю голову, впиваюсь пальцами в его плечи, чувствую, как под рубашкой перекатываются мышцы. Спускается к ключицам, расстёгивает пуговицы на блузке — дрожащими руками, торопливо, пуговицы не слушаются. Помогаю, стягиваю ткань с плеч, бросаю куда-то в траву. Он целует грудь — сначала одну, потом другую — и выгибаюсь дугой, из горла вырывается стон, который не пытаюсь сдержать.

— Яр, — выдыхаю. — Пожалуйста. Не останавливайся.

Он поднимает голову, смотрит на меня. Глаза — алые, пульсируют, как угли. Его дыхание сбито, на лбу бисеринки пота, губы припухшие от поцелуев.

— Ты уверена? — хрипит он. — Не во сне. Наяву. Не в пограничье.

— Уверена, — говорю. И сама не знаю, правда ли. Внутри — всё перепуталось: желание, страх, злость на себя за то, что хочу, и благодарность за то, что могу хотеть.

Он расстёгивает мои джинсы, стягивает их вместе с бельём — одним движением, сильным, уверенным. Чувствую, как трава щекочет голые бёдра, как воздух — тёплый, сладкий — касается самого сокровенного. Он ложится сверху, его бёдра раздвигают мои, и чувствую его — твёрдый, горячий, прижатый к моему животу.

— Пожалуйста, — шепчу снова.

Но он замирает. Смотрит мне в глаза, и в его взгляде — не только желание, но и страх. Страх сделать больно. Страх, что потом возненавижу его. Страх, что это будет не любовь, а просто жар, который погаснет к утру.

— Я не могу, — говорит он, и в голосе — боль. — Не здесь. Не так. Ты не готова.

— Готова, — пытаюсь притянуть его ближе, обхватываю ногами его талию.

— Нет, — он отстраняется, садится рядом, проводит рукой по волосам, тяжело дышит. — Ты злишься на себя за то, что хочешь меня. Ты ещё не приняла это. Если мы сделаем это сейчас — ты будешь винить себя. И меня. А я не хочу, чтобы ты меня винила. Я хочу, чтобы ты пришла сама. Без травы, без дудочки, без магии. Просто потому, что хочешь.

— Яр...

— Нет, Алиса, — он накрывает меня моей же блузкой, как одеялом. — Вернёмся домой. Там подумаешь. А если захочешь — придёшь сама. В спальню. Не во сне.

Дудочка играет где-то рядом — насмешливо, печально. Купала смотрит и, кажется, улыбается. Чувствую его взгляд — как холодок по спине, как чужое присутствие.

Глубокой ночью стою под душем в ванной. Вода холодная — ледяная. Включила на полную, чтобы сбить этот жар, который разгорается внутри и не утихает. Вода стекает по лицу, по груди, по животу, по бёдрам. Губы всё ещё горят — помнят его поцелуи. Кожа — помнит его руки, горячие, сильные, которые так бережно расстёгивали пуговицы.

Закрываю глаза — и вижу его лицо. Алые глаза, сбитое дыхание, дрожащие пальцы, когда он расстёгивал мои джинсы. И слышу его голос: «Я хочу, чтобы ты пришла сама».

— Идиотка, — говорю себе. — Сама идиотка. Зачем согласилась? Зачем пошла на этот луг? Зачем позволила себя раздеть?

Но внутри — не стыд. Не злость. Только жар, который не смыть холодной водой. И странное, непонятное чувство — что он прав. Что если бы мы сделали это там, на траве, под взглядом Купалы, это было бы неправильно. Не потому что грешно, а потому что нечестно. Перед собой.

Выхожу из душа, заворачиваюсь в халат. Смотрю в зеркало — раскрасневшаяся, мокрая, губы припухшие, глаза блестят. И ожог на запястье — ярко-алый, пульсирует в такт сердцу. Трогаю его пальцем — горячий, живой. Улыбается, кажется.

— Ты на его стороне, — говорю ожогу. — Предатель.

Ожог не отвечает. Только пульсирует.

Раннее утро среды, семь часов. Сижу на кухне, пью кофе. Телефон вибрирует. Лена. Смотрю на экран, вздыхаю и принимаю вызов.

— Ну что? — её голос — бодрый, любопытный, как у кота, который нашёл сметану. — Замуж выходишь?

— Лена, ты с ума сошла? — сажусь за стол, наливаю кофе. Руки ещё дрожат. Яр спит в гостиной — сегодня он устал больше обычного. Слышала, как он ворочался до утра, как вздыхал, как несколько раз ходил на кухню пить воду.

— А что? Ты же была с ним на лугу! Я чувствую! Марфа сказала, что от тебя пахнет огнём.

— Откуда ты знаешь про луг?

— Марфа Васильевна рассказала. Я заходила к ней за травами от бессонницы. Она сказала, что ты сегодня вернулась сама не своя. И что у тебя был огненный танец.

— Марфа Васильевна — кикимора. Ей нельзя верить. Она сплетница ещё та.

— А ты ей веришь. Рассказывай! Подробно! Ничего не упуская!

Пью кофе. Думаю. Потом выдыхаю и говорю:

— Я его чуть не трахнула в траве. Как героиня бульварного романа. Как какая-то нимфоманка.

Лена молчит секунду — потом взрывается хохотом, таким громким, что из динамика трещит.

— И как? — сквозь смех. — Как героиня бульварного романа? Там обычно пишут «её тело изогнулось в сладкой истоме» и всё такое.

— Не знаю. Мы не закончили. Он остановился.

— Почему?!

— Сказал, что я не готова. И что буду себя винить.

— И ты бы винила?

— Не знаю, — смотрю в чашку. Кофе остыл, горький, невкусный. — Наверное, да. Но сейчас мне кажется, что я готова. И что он дурак.

— Он не дурак, он демон. У них свои понятия о чести. Демоны, знаешь ли, тоже бывают благородными. В книжках пишут.

— Демон с честью. Звучит как оксюморон.

— Алиса, — Лена становится серьёзной, голос тише. — Ты хочешь его? Не в теории, не ради эксперимента. По-настоящему?

— Хочу, — говорю, и в голосе — жар, который не спрятать за иронией. — До дрожи. До боли. Пальцы сводило, когда он меня целовал. И до сих пор... внизу живота пульсирует. Как будто батарейка вставлена.

— Ого, — Лена присвистывает. — Я такого от тебя не слышала даже про Антона в самом начале.

— Потому что Антона я не хотела. Мне казалось, что должна хотеть. А тут — сама. Просто. Без причин.

— И что ты будешь делать?

— Не знаю. Жить дальше. У нас ещё пять ночей.

— А если он опять остановится?

— Тогда я его убью. Чем-нибудь тяжёлым. Сковородкой. Как в старых фильмах.

Лена смеётся. Я — нет. Потому что внутри — не смех, а огонь, который не гаснет даже после ледяного душа.

В восемь утра телефон снова вибрирует. Новое сообщение. От Антона. Забыла, что разблокировала его после того, как он приходил за коробкой. Надо было не разблокировать.

«Алиса, ты не сможешь без меня. Приходи, поговорим. Я знаю, что ты одна. И что у тебя никого нет. Не будь дурой. Я даю тебе последний шанс».

Смотрю на экран. Сначала — злость. Потом — пустота. Раньше эти слова задели бы. Заставили бы сомневаться. А сейчас... сейчас смотрю на них и вижу жалкого, мелкого человека, который не может поверить, что его бросили. Которому нужно самоутвердиться за мой счёт.

Нажимаю «удалить». Блокирую номер окончательно, на этот раз — навсегда. Вздыхаю с облегчением.

Выхожу из спальни. Яр уже проснулся, сидит на диване, пьёт чай из своей любимой кружки «Ты меня бесишь». Смотрит на меня — янтарными глазами, виновато, но с надеждой.

— Доброе утро, — говорит.

— Доброе, — сажусь рядом. Беру его кружку, делаю глоток. Мятный. Тёплый. — Ты вчера был прав.

— В чём? — он напрягается.

— Я не была готова. Я бы потом себя ненавидела. За то, что поддалась. За то, что не подумала.

— А сегодня?

— Сегодня — готова, — смотрю ему в глаза. — Но не сейчас. Не утром. После работы.

Он молчит. Потом ставит кружку, берёт меня за руку. Пальцы горячие, переплетаются с моими.

— После работы — да, — улыбается. — Если не передумаешь.

— Не передумаю, — говорю твёрдо.

Он целует меня в лоб — легко, почти невесомо, как пушинку. И внутри разливается тепло — не жар, а что-то другое. Нежное. Домашнее. Как будто наконец-то вернулась туда, где меня ждали. Как будто нашла то, что искала все эти годы, сама не зная.

Кощей трётся об ноги, мурлычет громко, как трактор. За окном — утро, солнце, Москва. А в груди — огонь, который не гаснет. И больше не хочу его тушить.