Глава 6. Поход к бабке Марфе

В половине седьмого вечера вторника возвращаюсь с работы — голова тяжёлая, перед глазами всё ещё плавают слайды презентации. Оля сегодня косилась весь день, но промолчала. Яр шёл за мной невидимкой, в офисе вёл себя тихо — ни одного подожжённого галстука, ни одной опрокинутой чашки. Кажется, урок усвоил.

Вхожу в подъезд. На лестничной клетке второго этажа — привычный запах сушёных трав. Марфа Васильевна развесила очередную партию: пучки зверобоя, мяты, полыни. Всё это висит на верёвке, перетянутой через перила, и пахнет так, что голова идёт кругом. К пучкам привязаны лоскутки ткани — красные, белые, чёрные. Обереги, наверное. Или просто украшение — кто разберёт этих старых шептух.

Марфа Васильевна сидит на табуретке у своей двери, вяжет носок. Серый, шерстяной, огромный — явно не для себя. Ей под семьдесят пять, но глаза молодые — хитрые, всё замечающие. Сегодня на ней ситцевый халат в ромашках, на ногах войлочные тапки, а на голове косынка, из которой выбиваются седые кудри. Рядом с табуреткой — корзинка с клубками, спицы торчат.

— Здравствуй, Алиса, — говорит она, не поднимая головы. Спицы мелькают, носок растёт на глазах. — Давно не заходила. А надо бы.

Замираю. Обычно Марфа Васильевна здоровается, но в разговоры не лезет. А тут — «надо бы». Словно знает.

— Здравствуйте, Марфа Васильевна, — отвечаю осторожно. — Травы у вас... душистые.

— Душистые, — соглашается она. — И не только травы. Ты, девка, вчерась от соседей крик слыхала? Нет? А я слыхала. И сажу в вытяжке твоей видела. Из окна.

Сердце ухает вниз. Она видела? Но Яр был невидим для других... или не для всех?

— Не бойся, — Марфа Васильевна откладывает вязание, спицы кладёт на колени. — Я не обычная бабка. Я — кикимора. На пенсии, правда, но глаз намётан.

— Кикимора? — переспрашиваю глупо. Голос звучит чужим.

— А ты думала, кто по ночам пряжу путает и лошадей пугает? Раньше я этим и занималась. Пряла, шумела, домовых дразнила. А теперь — пенсия двенадцать тысяч, приходится подрабатывать заговорами на сайте «Авито». И вот, смотрю, ты мою книгу купила. Ту самую, с гаданиями.

— Вашу книгу? — теперь всё становится на свои места. — То есть... вы её продали Лене?

— Подложила, — кивает Марфа Васильевна, и в глазах её мелькает что-то виноватое. — Извини, девка, но ты — последняя надежда Яра. Придётся тебе узнать правду.

Захожу в квартиру к Марфе — первый раз за три года. Маленькая комнатка, заставленная пучками трав, банками с настойками, старой мебелью. Пахнет так, что голова кружится — валериана, сушёные яблоки, кошачья мята, а ещё ладан и что-то сладкое, похожее на мёд. На подоконнике — фигурки домовых, глиняные, раскрашенные вручную. У одного отбит нос, у другого нет руки. В углу — сундук с коваными углами, на нём стопка старых подушек и плед. На стенах — вышитые рушники с чёрно-красными узорами.

— Садись, — Марфа кивает на табуретку у стола. — Квасу будешь? Пирог с капустой.

— Буду, — сажусь. Пирог оказывается горячим, рассыпчатым, с хрустящей корочкой. Квас — домашний, терпкий, с хлебным духом. Ем и слушаю, стараясь не смотреть на чучело вороны под потолком.

Марфа Васильевна рассказывает. Голос у неё скрипучий, как половица, но слова врезаются в память, будто их выжигают на коже.

— Яр не просто Огненный Змей, каким его в сказках малюют. Он был княжеским дружинником, пятьсот лет назад. Звали его Яромир. Служил князю Владимирскому, сражался с печенегами, был смел и горяч. И полюбил девушку — Веду. Красавицу, умницу, да с дурным нутром.

— Что значит «с дурным нутром»?

— Завистливая была. Хотела бессмертия, славы, силы. А он любил её просто так, по-глупому. Она им манипулировала, а он не видел. Глаза закрывал на всё. Потом, в купальскую ночь, Купала пришёл за жертвой. Ему нужна была кровь, чтобы границы между мирами держались. Веда предложила себя — в обмен на бессмертие. Но Купала обманул её: не бессмертие дал, а превратил в русалку. Навь. Она теперь в реке Смородине живёт, людей топит. А Яр, узнав, что любимая погибла, в отчаянии заключил договор с богом.

— Какой договор?

— Стать Огненным Змеем. Исполнять желания женщин, которые призовут его в купальскую ночь. Каждая такая связь высасывает из него жизнь — не физическую, а душу. Он отдаёт часть себя каждой, кто его призывает. А он не может отказаться — это его проклятие. За пятьсот лет он почти высох. Ещё немного — и станет пеплом. Буквально.

Марфа замолкает, поправляет косынку. Потом продолжает, глядя куда-то в угол:

— Были и другие женщины до тебя. Многие. Одни хотели денег, другие — мести, третьи — просто страсти на одну ночь. Яр исполнял, а сам таял. Как свеча. Ни одна не полюбила его по-настоящему. Он для них был игрушкой, диковинкой. А он ждал. Верил, что придёт та, которая посмотрит на него не как на демона, а как на человека.

— И что будет, если я просто пережду семь ночей? Если не полюблю?

Марфа смотрит на меня поверх очков. Взгляд тяжёлый, почти физически давит на грудь.

— Тогда он умрёт. А ты забудешь всё — и его, и магию, и эти дни. Ожог останется. Как дыра в душе. Ты не будешь помнить, откуда она, но будешь чувствовать пустоту. Всю жизнь. Каждый день.

— А если полюблю?

— Если полюбишь искренне, без принуждения, не из жалости, Купала снимет проклятие. Яр станет человеком. Но за это ты заплатишь: бог заберёт у тебя способность любить вообще. Алекситимия называется по-научному. Не будешь чувствовать ни радости, ни привязанности, ни страсти. Только холод. Вечный, как в Нави.

— И это всё? Два варианта? Оба — смерть?

— Есть третий путь, — Марфа пододвигает ко мне кружку с квасом, на дне плавают крошки хлеба. — Полюби его так, чтобы твоя любовь стала сильнее магии Купалы. Такое было однажды — одна девушка смогла. Звали её Ульяна. Она была травницей, жила в лесу, не боялась нечисти. Она полюбила Огненного Змея до того, как он стал проклятым. Он тогда ещё был человеком. Купала разгневался и сжёг её в костре. Буквально. Девушка сгорела, но её любовь оказалась сильнее — Змей выжил. Правда, потом повесился с тоски. Так что хэппи-энда не вышло.

Молчу. Перевариваю. Пирог застревает в горле, приходится запить квасом. Марфа смотрит на меня и, кажется, читает мысли.

— Ты боишься, — говорит она. — И правильно. Страх — это умно. Но если ты не рискнёшь, он умрёт. А ты останешься с дырой в душе. И будешь ходить по земле, не понимая, чего тебе не хватает. Может, мужа, может, ребёнка, может, просто тепла. А не хватать будет его.

— Почему вы мне это рассказываете? Почему не сказали раньше?

— А ты бы пришла? Ты бы поверила? — Марфа вздыхает, снимает очки, протирает их краем халата. — Я ждала. Смотрела, как он мучается. Ты — последняя надежда. За пятьсот лет никто не смог его полюбить по-настоящему. Женщины хотели страсти, хотели исполнения желаний, но не любви. А он устал. Он почти сдался. А тут — ты. Упрямая, злая, красивая. И он тебя выбрал. Не случайно ты его призвала — он сам пришёл на твой зов. Ближе всех был.

— То есть он... он хотел, чтобы я его призвала?

— Он хотел встретить ту, которая сможет. Или которая даст ему умереть спокойно. Оба варианта для него лучше, чем вечное горение. Понимаешь, Алиса, он не живёт уже пятьсот лет. Он существует. Как угли, которые тлеют, но не горят. А ты — как ветер. Можешь раздуть пламя. Или затушить навсегда.

Выхожу от Марфы Васильевны в половине восьмого. Голова идёт кругом, мысли путаются. В руках — пучок заговорённой полыни («от сглазу, пригодится») и банка малинового варенья («ты худая, ешь»). Поднимаюсь на свой этаж, перешагивая через кошку соседки с третьего — та вечно спит на лестнице. Открываю дверь, слышу запах горелого. На пороге стоит Яр. В фартуке. С поварёшкой.

В начале девятого вечера захожу на кухню. В прихожей пахнет... не то чтобы ужасно, но специфично. Гарью, уксусом и ещё чем-то сладким, будто сожгли карамель.

— Яр? — зову осторожно, скидывая кроссовки.

— Я на кухне! — отвечает он бодро, даже с гордостью.

Захожу и вижу. На плите — сковорода, в ней что-то чёрное, неузнаваемое, с хрустящей корочкой непонятного происхождения. Рядом — кастрюля, из которой валит пар с едким запахом уксуса. Третья ёмкость — глубокая миска — содержит салат: огурцы нарезаны кусками размером с теннисный мяч, помидоры раздавлены, а вместо масла — что-то похожее на майонез, но с комками, как испорченный йогурт. Яр стоит в моём фартуке (с надписью «Люблю котиков», Кощей, кстати, сидит на холодильнике и смотрит на это с ужасом), лицо в муке, на лбу — полоска сажи. Он пытается помешивать ложкой то, что когда-то было, видимо, картошкой.

— Я научился готовить по ютубу, — гордо заявляет он. — Сделал ужин. Картошка с грибами и салат.

— Это? — показываю на чёрную массу на сковороде.

— Картошка подгорела. Немного. Но внутри она мягкая, я проверял. А салат хороший, только огурцы крупноваты.

— Яр, это не салат. Это овощное побоище. И картошка — это не картошка, это уголь для шашлыка.

Обиженно хмурится, но глаза смеются.

— Ты не пробовала, а критикуешь. В моё время женщины радовались, когда мужчины готовили. Даже если это была похлёбка из кореньев.

— В твоё время женщины сами готовили похлёбку из кореньев, потому что мужчины были на войне.

— Я был на войне. И я готовил. Раз в десять лет.

— Это заметно.

Беру ложку, зажмуриваюсь и пробую картошку. Она горькая, пересоленная и отдаёт дымом. Салат — отдельная песня: огурцы хрустят, но не сочетаются с комковатым майонезом. Стараюсь не выплюнуть. Проглатываю с усилием.

— Вкусно? — спрашивает Яр с надеждой.

— Это не еда, — говорю честно. — Это яд. Ты решил меня убить раньше срока? Зачем тебя ждать семь ночей, если можно умереть от отравления на второй?

Яр вздыхает, снимает фартук, комкает его и бросает на стул.

— Я старался, — бормочет он.

— Я вижу. Но давай в следующий раз ты будешь стараться в пределах разумного. Закажем пиццу.

— Что такое пицца?

— Сейчас узнаешь.

Заказываю пиццу через приложение. Пока ждём, Яр убирает кухню — моет сковороду, вытирает стол, выкидывает салат. Делает это аккуратно, даже трогательно. Видно, что он хотел как лучше.

— Ты ходила к Марфе? — спрашивает он, не оборачиваясь.

— Да, — не вижу смысла врать. — Она рассказала мне про тебя. Про Веду. Про договор.

— И про третий путь?

— И про третий путь.

Он замирает, потом поворачивается. Глаза — не алые, янтарные, почти человеческие, но в них столько боли, что хочется отвернуться.

— Не слушай её, — говорит он. — Третий путь — это смерть. Ульяна сгорела. Я не хочу, чтобы ты сгорела.

— А чего ты хочешь?

— Чтобы ты жила. Даже если забудешь меня. Даже если останется только дыра. Живи, Алиса.

Молчу. Через полчаса привозят пиццу. Яр смотрит на треугольный кусок с сыром как ребёнок на новогоднюю ёлку. Ест аккуратно, но с восторгом. У него на губе остаётся капля томатного соуса, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не стереть пальцем.

— В моё время не было такого, — говорит он.

— В твоё время вообще многого не было. Смартфонов, например.

— Это и к лучшему. Я до сих пор не понимаю, как вы живёте в этих маленьких коробочках.

— Привыкаешь.

— Страшно привыкать. Всё меняется. Я пятьсот лет назад оставил мир, а вернулся — и ничего не узнаю.

— Ты не один такой, — говорю. — Я тоже иногда не узнаю. Но это не страшно. Главное — есть, к кому вернуться.

Он смотрит на меня, и на секунду мне кажется, что он хочет что-то сказать. Но молчит. Доедает пиццу, вытирает губы салфеткой. Кощей крадёт кусочек колбасы со стола — делаю вид, что не заметила.

В половине десятого вечера Яр засыпает в кресле. Не на диване — на диване он обычно спит, но сегодня, пока ждал пиццу, устроился в кресле-качалке (дедовском, которое досталось мне от бабушки) и так и уснул. Голова откинута назад, руки лежат на подлокотниках, рот приоткрыт. Фартук он снял, но мука в волосах осталась. Лунный свет падает на его лицо, делая его бледным, почти мраморным. Только шрам на брови — чёрточка жизни.

Смотрю на него. Спящий демон. Пятьсот лет одиночества. Пятьсот лет высасывания жизни. И он ждал. Кого? Меня? Или просто конца?

В голове — слова Марфы. «Ты — последняя надежда». «Если не полюбишь — он умрёт». «Если полюбишь — потеряешь способность любить». Зачем он вообще ввязался в этот договор? Зачем согласился? Из-за любви к Веде? Но Веда его предала. Она хотела бессмертия, а не его. И он пятьсот лет расплачивается за чужую ошибку. Или за свою — за то, что доверился не той.

Внутри поднимается то, что трудно назвать одним словом. Жалость? Сочувствие? Или что-то большее, то, что шевелится в груди и не даёт спокойно дышать?

Представляю, как подхожу к нему. Сажусь на колени сверху — кресло скрипит, он просыпается, смотрит на меня янтарными глазами, сонными, непонимающими. Наклоняюсь и целую. Глубоко, со вкусом — дыма и мяты. Мои руки скользят под его рубашку, кожа горячая, мышцы напряжены. Он стонет, обхватывает меня за талию, притягивает ближе, и я чувствую, как он твёрдый, как хочет меня, и внутри всё сжимается от желания...

Трясу головой. Фантазия разгорается слишком ярко, становится жарко, внизу живота снова пульсирует. Встаю, накидываю на него плед — тот самый, вязаный, от Марфы. Он не просыпается, только выдыхает что-то во сне, и его губы трогает лёгкая улыбка.

— Спи, — шепчу. — Завтра будет новый день.

Кощей смотрит на меня с пола с выражением «ты опять влюбилась, мама».

— Не влюбилась, — отвечаю коту. — Просто... задумалась.

Кот не верит. Я тоже не верю.

В одиннадцатом часу вечера лежу в кровати, смотрю в проектор звёздного неба. В телефоне — сообщение от Лены. Она прислала фото книги — той самой, с гаданиями. Снимок разворота: старые буквы, герб, похожий на двуглавого орла, но с рунами вместо голов. И подпись: «Подлинник, XVIII век. Экспертиза подтвердила».

Я: То есть это не подделка?

Лена: Не просто не подделка. Это редчайшая рукопись. Стоит бешеных денег. Но продавец отдал за две тысячи. Странно, правда?

Вспоминаю слова Марфы. «Я подложила книгу на "Авито". Извини, но ты — последняя надежда Яра». Выходит, всё было подстроено. Книга, гадание, спор — всё, чтобы я пришла на Лысую гору. Чтобы призвала его. Чтобы у него появился шанс.

Чувствую себя марионеткой. И в то же время... если бы не этот спектакль, я бы никогда не встретила его. Никогда не узнала, что такое — когда горят глаза при взгляде на тебя. Никогда не почувствовала этого жара. Никогда не узнала, что значит — когда мужчина стоит у плиты в фартуке «Люблю котиков» и пытается накормить тебя горелой картошкой.

Пишу Лене:

Я: Книгу подложила бабка Марфа. Снизу. Она кикимора.

Лена: 😳 Что?

Я: Долгая история. Завтра расскажу. Но главное — он не случайно пришёл. Он ждал. Пятьсот лет.

Лена: И ты? Что ты чувствуешь?

Долго смотрю на экран. Пальцы замирают над клавиатурой. Что я чувствую? Страх. Желание. Нежность. Злость на то, что меня втянули в эту игру. И ещё что-то, чему нет имени. Что-то тёплое, что разливается в груди, когда слышу его шаги за стеной.

Я: Не знаю. Страшно. И... хочется рискнуть.

Лена: Рискни. Ты всегда боялась. Пришло время перестать.

Я: А если я сгорю, как та Ульяна?

Лена: Тогда мы с Катей устроим поминки с шампанским и скажем, что ты умерла счастливой. Зато не скучно.

Я: Ты идиотка.

Лена: Твоя идиотка. Спи, завтра разберёмся.

Кидаю телефон на тумбочку. Закрываю глаза. За стенкой — тишина. Только скрип кресла-качалки: Яр, кажется, проснулся и теперь качается, не в силах уснуть. Мерный скрип — скрип-скрип — успокаивает, как колыбельная.

Думаю о том, что сказала Марфа. «Третий путь — полюбить так, чтобы любовь стала сильнее магии Купалы». Та девушка сгорела. Но я — не она. Я — другая. У меня есть подруги, есть Кощей, есть работа, есть эта квартира с печной вытяжкой. И есть он. Демон, который научился готовить по ютубу и поджигает галстуки, когда меня обижают. Который смотрит на меня так, будто я — чудо. Который сказал «я хочу, чтобы ты жила», даже если сам умрёт.

Может, стоит рискнуть? Не ради него. Ради себя. Ради того, чтобы узнать, каково это — быть не холодной, не правильной, не «сильной и независимой», а просто живой. Жаркой. Влюблённой.

Сквозь дверь слышу, как Яр напевает что-то тихое — старинное, без слов. Голос низкий, убаюкивающий, похожий на потрескивание углей в костре. Слушаю и засыпаю с мыслью: «Завтра скажу ему, что знаю правду. И спрошу, чего он хочет на самом деле. Не как должник, не как Змей. Как человек».

Ожог на запястье пульсирует в такт мелодии. И в последний миг перед сном — уже на грани — кажется, что ожог улыбается. Тепло разливается по руке, поднимается к сердцу и замирает там, маленьким огоньком.

— Спокойной ночи, Яр, — шепчу в подушку.

— Спокойной ночи, Алиса, — отвечает он сквозь стену.

Улыбаюсь в темноте. И засыпаю.