Глава 5. Первая ночь. Вкус запретного

В одиннадцатом часу вечера понедельника закрываю дверь своей спальни. Плотно, с громким щелчком, который должен означать «не входить». Яр остался в гостиной, на диване. Слышу, как он возится там, как скрипят пружины под его весом. Кощей, предатель, остался с ним — кот устроился на спинке дивана и смотрит на меня с выражением «ты сама виновата».

— Спокойной ночи, — говорит Яр через дверь.

— Не подходи к двери, — отвечаю.

— Не буду.

— И не подглядывай в замочную скважину.

— Там нет замочной скважины.

— Тем более.

Слышу, как он смеётся. Низко, тихо, и этот смех отдаётся где-то в груди. Заставляю себя отойти от двери.

Спальня привычная, безопасная. Голубые обои с серебряным узором, белый ковёр, кровать с пуховым одеялом. Шторы задёрнуты, но луна всё равно пробивается — тонкая серебряная полоска на полу. Переодеваюсь в пижаму (старую, с зайчиками — да, двадцать восемь, да, сплю в зайчиках, идите в жопу). Ложусь в кровать, накрываюсь одеялом.

Ожог на запястье пульсирует. Слабо, в такт сердцу. Трогаю его пальцем — тёплый, живой. Кажется, он стал чуть ярче.

— Ты не зайдёшь, — говорю ему, как будто он может слышать. — Ты останешься там.

Ожог не отвечает. Просто пульсирует.

Закрываю глаза. Думаю о завтрашнем дне: презентация, отчёты, клиенты, Оля с её подозрительными взглядами. Потом думаю об Антоне — он прислал сообщение: «Ты пожалеешь». Удалила, не читая. Потом думаю о Яре — о том, как он стоял в лифте, как прижимал меня к стене, как шептал «я хочу тебя».

Живот снова скручивает. Зажимаю одеяло между ног и ругаю себя.

— Засыпай, Алиса. Завтра трудный день.

Засыпаю.

Просыпаюсь в пограничье — не в своей спальне. Или в своей? Комната та же — кровать, шкаф, тумбочка, ковёр. Но стены мерцают, будто состоят из света и тумана. Вместо окна — огненные цветы. Они растут прямо из подоконника, лепестки мерцают алым и золотым, от них исходит тепло, но не жарко — уютно, как от камина. Воздух пахнет мятой и дымом, и этим же запахом пропитана подушка. Где-то далеко слышна дудочка — тихая, печальная мелодия.

Сажусь на кровати. Пижама на мне, но ткань кажется другой — шёлковой, скользящей, прохладной на ощупь. Волосы распущены, падают на плечи, касаются ключиц. Ожог на запястье светится ярко, как маленькое солнце, и от него расходятся тёплые волны по всей руке.

— Ты проснулась, — слышу его голос.

Яр стоит в дверях спальни. Босиком, в чёрных брюках и белой рубашке, расстёгнутой почти до пояса. Волосы влажные, будто только что вышел из душа, зачёсаны назад, но одна прядь упала на лоб. Глаза — алые, но не страшные, а притягательные, как угли в костре, на который можно смотреть вечность, не отрываясь. Он опирается плечом о косяк, руки скрещены на груди, и смотрит на меня так, будто я — единственная женщина на земле.

— Это сон? — спрашиваю.

— Пограничье, — он делает шаг в комнату, и под его босой ступнёй ковёр будто загорается на секунду — золотая искра. — Не совсем сон, не совсем явь. Место между твоим миром и моим. Здесь мы можем говорить. И чувствовать.

— Чувствовать что?

— Всё, — он садится на край кровати, и матрас проминается под его весом. Чувствую тепло его тела через одеяло — жаркое, почти обжигающее. — Первая ночь, Алиса. Испытание желанием. Ты должна признаться себе, чего хочешь на самом деле. Не для галочки, не для спора с подругами. По-настоящему.

— Я хочу, чтобы ты ушёл, — говорю, но голос дрожит, и он это слышит.

— Неправда, — он улыбается, и в улыбке нет насмешки, только спокойная уверенность. — Ты хочешь, чтобы я остался. Хочешь узнать, что будет, если перестанешь бояться. Хочешь почувствовать то, что не чувствовала годами.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую через ожог, — он касается своего запястья, там, где у меня светится цветок. — Твои желания — открытая книга. Ты хочешь страсти. Хочешь, чтобы тебя хотели. Хочешь забыть про Антона, про работу, про то, что ты «сильная и независимая». Хочешь просто быть женщиной. Просто быть.

Молчу. Потому что он прав. И это бесит. Пять лет строила эту броню — карьера, деньги, квартира, независимость. А он пришёл и сломал её одним взглядом.

Он протягивает руку и касается моего лица. Пальцы горячие — не обжигают, но греют, как грелка в холодную ночь. Шершавые подушечки пальцев, мозоли — от меча? от работы? Хочу оттолкнуть его, но тело не слушается. Наоборот, наклоняюсь в его ладонь, как кошка, которую гладят. Позвоночник пробивает дрожь.

— Не надо, — шепчу, но голос звучит неубедительно даже для себя. Слишком тихо, слишком хрипло.

— Не буду делать ничего, чего ты не захочешь, — он проводит большим пальцем по моей скуле, потом по нижней губе. Замираю, чувствуя, как кожа под его пальцем горит. — Но ты должна сама себе признаться. Хочешь ты этого или нет.

Закрываю глаза. В голове путаются мысли, чувства, воспоминания. Антон, который говорил «ты без меня никто». Клиент, который лапал меня за руку. Оля, которая сплетничает за спиной. Годы одиночества в толпе. Годы, когда разучилась плакать. И Яр. Который поджигал галстуки. Который опрокидывал кофе. Который сказал «я горжусь тобой». Который смотрит на меня так, будто я — чудо.

— Хочу, — шепчу. Еле слышно, почти не разжимая губ. Воздуха не хватает.

— Что именно?

— Тебя, — выдыхаю, и это слово вырывается из горла вместе со стоном, который не пытаюсь сдержать. — Я хочу тебя.

Он наклоняется. Целует в уголок губ — легко, почти невесомо, но этот поцелуй жжёт, как искра, попавшая на сухую траву. Открываю рот, чтобы сказать что-то ещё, но он уже целует по-настоящему. Глубоко, жадно, с языком. От него пахнет мятой и дымом, и тону в этом запахе, как в омуте. Внутри разрывается что-то — столько лет запретов, правил, «нельзя», «неудобно», «что подумают». А здесь — можно. Всё можно.

Руки сами обхватывают его за шею, пальцы запутываются в мокрых волосах — они мягкие, чуть вьющиеся на концах. Он стонет — тихо, низко, и этот стон отдаётся во мне, как удар тока, как разряд, проходящий от макушки до пяток. Целует мою шею, спускается к ключицам, и запрокидываю голову, позволяя ему делать всё, что он хочет. Простыня сбилась подо мной, пижама сползла с плеча, и не пытаюсь её поправить.

— Скажи, что хочешь меня, — шепчет он, не отрываясь от моей кожи. Его губы скользят по ключице, по яремной ямке, и каждый поцелуй — как маленький огонь.

— Хочу, — выдыхаю, и голос ломается. — Хочу тебя. Пожалуйста. Пожалуйста, Яр.

Он расстёгивает пуговицы на моей пижаме — одну, вторую, третью. Пальцы толстые, неуклюжие, он торопится, и от этого становится ещё жарче. Ткань скользит с плеч, обнажая грудь, и не пытаюсь её удержать. Он касается губами моей груди — сначала одной, потом другой — и выгибаюсь дугой, вцепляюсь в его волосы, чтобы не закричать. Внутри всё пульсирует, низ живота тянет, между ног становится влажно и горячо.

— Тише, — шепчет он. — Мы одни. Никто не услышит.

Но не могу молчать. Из горла вырываются стоны, хрипы, всхлипы. Забыла, когда в последний раз так чувствовала. С Антоном было скучно — он делал всё по расписанию, как по инструкции. С Денисом — механически, без души. С Игорем из налоговой — вообще как на приёме у гинеколога, быстро и без удовольствия. А здесь — огонь. Жар. Живот скручивает, между ног пульсирует, мокрая, хочу его внутри, сейчас, немедленно. Хватаю его за рубашку, тяну на себя, пуговицы трещат и разлетаются в стороны.

— Яр, — выдыхаю. — Пожалуйста. Не останавливайся.

Он поднимает голову, смотрит на меня. Глаза — алые, но в них столько нежности, что перехватывает дыхание. Его грудь обнажена, смуглая кожа, рельефные мышцы, шрамы — старые, белые, как паутина. Он тяжело дышит, и вижу, как бьётся жилка у него на шее.

— Не сейчас, — говорит он, и голос севший, хриплый. — Не здесь. Не во сне. Когда проснёшься и сама захочешь — в реальности. Я приду.

— Нет, — хватаю его за плечи, ногти впиваются в кожу. — Сейчас. Я хочу сейчас. Ты обещал исполнять желания. Я загадываю. Сейчас.

— Ты хочешь, потому что это сон, — он отстраняется, и чувствую холод на месте его губ. Потом накрывает меня одеялом — заботливо, почти нежно. — Не боишься во сне. А проснёшься — испугаешься. Я не хочу, чтобы ты боялась. Я хочу, чтобы ты выбрала меня сама, наяву. С открытыми глазами. Без тумана пограничья.

Он встаёт с кровати. Поправляет разорванную рубашку — бесполезно, пуговиц нет. Проводит рукой по волосам, откидывает прядь со лба. Сижу на постели, полураздетая, дрожащая, злая и возбуждённая до боли. Внизу живота пульсирует так сильно, что не могу пошевелиться.

— Ты обещал исполнять желания, — говорю, и голос звенит от обиды. — А не в сны лезть и дразнить!

— Твоё желание было — испытать страсть без обязательств, — он улыбается, но улыбка выходит кривой. — Я дал тебе пробу. Бесплатный образец. Если понравится — приходи за добавкой.

— Ты... ты... — не могу подобрать слова. Слёзы подступают к горлу — от бессилия, от желания, от того, что он прав.

— Спокойной ночи, Алиса, — он исчезает. Просто растворяется в воздухе, оставляя после себя запах дыма и мяты и горькое послевкусие несбывшегося.

Падаю на подушку и закрываю глаза. Ожог на запястье горит алым.

Глубокой ночью, в два часа, просыпаюсь от того, что простыня сбилась в комок, пижама расстёгнута на три пуговицы, а между ног пульсирует так сильно, что не могу пошевелиться. Внутри всё горит, мышцы напряжены, дыхание сбитое. Лежу, смотрю в потолок, на проектор звёздного неба, и пытаюсь отдышаться. Сердце колотится где-то в горле.

— Это был сон, — говорю вслух. — Просто сон.

Но тело помнит. Тело помнит его пальцы, его губы, его язык на моей шее, его дыхание на своей груди. Провожу рукой по животу — кожа горячая, чувствительная, покрытая мурашками. Пижама мокрая от пота. Ожог на запястье светится ярко-алым, как никогда, пульсирует в такт моему сердцу.

— Чёрт, — шепчу. — Чёрт-чёрт-чёрт.

Встаю с кровати. Ноги дрожат, в паху тяжело и влажно. Иду в ванную, не включая свет — луны достаточно. Ополаскиваю лицо холодной водой, потом шею, потом запястья. Холод обжигает, но не тушит тот жар, что разгорается внутри. Смотрю в зеркало — зайчик на пижаме смотрит на меня с укором. Зрачки расширены, как после наркоза, губы припухшие, щёки горят алым румянцем. Выгляжу как женщина, которую только что любили. Но меня не только что. Это был сон. Всего лишь сон.

— Ты сошла с ума, Алиса, — говорю отражению. — Хочешь демона. Хочешь того, кто вылез из печной вытяжки.

Возвращаюсь в спальню, перестилаю простыню, застёгиваю пижаму на все пуговицы. Забираюсь под одеяло, натягиваю до подбородка. Но сон не идёт. Ворочаюсь с боку на бок, считаю овец, молюсь (хотя не верю в бога). Бесполезно. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу его лицо. Его алые глаза. Его руки на моём теле.

В три часа ночи сдаюсь. Встаю, натягиваю халат поверх пижамы и иду на кухню. Пол под ногами холодный — забыла тапочки. Ноги мёрзнут, но внутри всё равно жарко.

Захожу на кухню и замираю.

Яр сидит за столом. Пьёт чай из моей любимой кружки (с надписью «Ты меня бесишь»). Он переоделся в свою льняную рубашку — другую, белую, сухую — и чёрные брюки, но босиком, как всегда. Волосы растрёпаны, глаза янтарные — спокойные, тёплые. На столе перед ним стоит вторая кружка, дымится. Для меня.

— Хорошо спалось? — спрашивает, не поднимая головы.

Смотрю на него. На его ухмылку. На кружку в его руке. На расстёгнутую пуговицу на груди, за которой видна смуглая кожа и шрамы. На босые ступни, припорошенные мукой — он, кажется, рылся в шкафу. И во мне закипает — злость, смущение, стыд, и всё тот же жар, который никак не утихает, который разгорается с новой силой при одном взгляде на него.

Хватаю подушку с дивана (она лежит рядом, он, видимо, перетащил её на кухню) и запускаю ему в голову.

— Ты! — ору, и голос срывается на крик. — Ты обещал желания исполнять, а не в сны лезть!

Он ловит подушку на лету, прижимает к груди, не переставая ухмыляться. Спокойный как удав.

— Твоё желание было — испытать страсть без обязательств, — говорит ровно. — Я дал тебе пробу. Бесплатно. Ты не просила, я не навязывался. Ты сама сказала «хочу».

— Во сне!

— В пограничье. Это не совсем сон. Ты там была в полном сознании. И твоё тело отреагировало. Само. Без принуждения. Я ничего не делал, чего ты не хотела.

— Ты... ты читал мои мысли!

— Я исполнял желания, — он ставит кружку на стол и пододвигает вторую ко мне. — Пей чай. С мятой. Успокаивает.

Открываю рот, чтобы сказать что-то ещё более язвительное, но он встаёт, подходит ко мне, и замолкаю. Он стоит в двух шагах, и чувствую его тепло — как от печки, как от костра. Пахнет дымом и мятой, и этот запах уже стал привычным, почти родным.

— Ты не злишься, — говорит тихо, заглядывая в глаза. — Ты смущена. Потому что тебе понравилось. Потому что хочешь продолжения. Но боишься себе признаться.

— Заткнись, — шепчу, но в голосе нет силы.

— Не могу. Ты не загадала желание.

— Загадываю. Заткнись.

— Поздно, — он делает шаг назад, давая пространство. — Ты должна сказать это в момент моей уязвимости. А сейчас я просто счастлив. Ты стонала моё имя, Алиса. Во сне. Я слышал.

— Ты... ты не мог слышать! Ты был в гостиной!

— Ожог, — он касается своего запястья. — Он связывает нас. Я слышу твои сны. И чувствую твои желания. Каждое. Даже те, которые ты сама себе не признаёшь.

Закрываю лицо руками. Краснею до корней волос, до кончиков ушей. Кощей, который сидит на холодильнике и наблюдает за нами, мяукает — кажется, осуждающе.

— Это унизительно, — говорю сквозь пальцы.

— Почему? — Яр садится обратно за стол, жестом приглашая сесть напротив. — Ты женщина. Я мужчина. Мы нравимся друг другу. В этом нет ничего унизительного.

— Ты не мужчина, ты демон.

— Я был мужчиной. И внутри я всё ещё человек. Особенно рядом с тобой. Особенно когда ты смотришь на меня так, как сейчас.

Опускаю руки. Смотрю на него. Он серьёзен — ни тени ухмылки. Глаза янтарные, тёплые, почти просящие. В них нет той самоуверенности, что была днём. Только ожидание. Только надежда.

— Дай мне чаю, — говорю. — И больше не лезь в мои сны.

— Хорошо, — он наливает чай из заварника. — Только если ты сама не позовёшь.

— Не позову.

— Посмотрим.

Сажусь напротив, обхватываю кружку ладонями. Чай горячий, с мятой — он заварил мятный, хотя не говорила, где он лежит. Нашёл сам. Пью, смотрю на него поверх кружки. Он смотрит на меня. Молчим. Тишина на кухне — только холодильник гудит и Кощей умывается на холодильнике, шумно, старательно.

Думаю о том, что этот демон знает меня лучше, чем любой живой человек. Знает, как сплю, что люблю пить, какие у меня фантазии. Знает, что хочу его. И вместо того чтобы пугаться, чувствую облегчение. Кто-то наконец видит меня настоящую. Без масок, без «я сильная и независимая», без дежурной улыбки. Просто Алиса. Которая хочет страсти. Которая хочет, чтобы её хотели. Которая устала быть одна.

— Ложись спать, — говорит Яр. — У тебя завтра работа.

— Не могу уснуть.

— Хочешь, расскажу сказку?

— Ты издеваешься?

— Нет, — он серьёзен. — Я умею рассказывать сказки. Пятьсот лет практики. Пока лежал в Нави, слушал, как духи рассказывают. Запоминал.

— Давай, — откидываюсь на спинку стула, подтягиваю колени к груди, закутываюсь в халат. — Расскажи.

Он начинает. Голос низкий, тягучий, как мёд. Рассказывает про князя и русалку, про то, как любовь спасла их обоих, как русалка отдала голос, чтобы князь выжил, а князь пришёл за ней на дно. Просто, без пафоса, но в его голосе столько боли, что понимаю: это не выдумка. Это его история.

Слушаю, закрыв глаза. Голос убаюкивает, тепло разливается по телу, жар внизу живота утихает, сменяется спокойствием. Веки тяжелеют, дыхание выравнивается. Засыпаю прямо за столом. Прислонившись головой к стене. В пижаме с зайчиками. Под присмотром демона, который пьёт мятный чай из моей кружки и смотрит на меня так, будто я — всё, что у него есть.

Раннее утро вторника, шесть часов. Просыпаюсь от того, что Кощей трётся об мою ногу. Открываю глаза — на кухне, голова на сложенных руках, спина затекла, шея затекла, в плече колет. На плечах — плед. Яр накинул его, пока спала. Тёплый, пахнет дымом. Сам он сидит на диване в гостиной, дремлет, подложив ладонь под щёку. Ноги свешиваются с подлокотника — диван коротковат для его роста.

Смотрю на него. На спящего демона. На того, кто был в моём сне. На того, кто целовал меня в шею и шептал «скажи, что хочешь меня». На того, кто мог взять меня прямо там, в пограничье, но не взял, потому что хотел, чтобы я выбрала сама.

В голове путаница. Должна бояться. Должна злиться. Должна выгнать его. Вместо этого беру телефон и пишу Лене.

Я: Он приснился мне голым. Почти.

Лена отвечает через секунду — она всегда просыпается рано, даже в выходные.

Лена: Опиши подробно.

Я: Нет.

Лена: Алиса! Я твоя лучшая подруга! Я имею право знать! Он был красивый? Что делал? Вы...

Я: Мы целовались. Во сне. Но это было как наяву.

Лена: И как?

Смотрю на Яра. Он спит, и в свете утреннего солнца его лицо кажется почти человеческим. Красивым. Беззащитным. Ресницы дрожат, губы чуть приоткрыты, на щеке отпечаток от подушки.

Я: Жарко.

Лена: Это всё?

Я: Внизу живота до сих пор пульсирует.

Лена: 🎉🎉🎉 Поздравляю, ты влюбилась в демона!

Я: Я не влюбилась. Это просто сон. Физиология.

Лена: Конечно-конечно. Просто сон, после которого у тебя пульсирует внизу живота. Бывает. У меня так после кофе.

Я: Лена, иди в жопу.

Лена: В твоей жопе сейчас, наверное, только демон может жить. Но если серьёзно — ты в порядке?

Я: Не знаю. Наверное.

Лена: Хочешь, приеду?

Я: Не надо. Я справлюсь.

Лена: Ты всегда так говоришь. И всегда не справляешься.

Я: А что мне делать? Выгнать его?

Лена: Нет. Поцеловать его наяву. И посмотреть, что будет. У тебя же семь ночей. Это только первая.

Я: Ты сумасшедшая.

Лена: А он тебя хотел. Во сне. И ты хотела. Чего ты ждёшь? Принца на белом коне? Он пришёл к тебе босиком, без коня, зато с огненными глазами. Бери, пока не разобрали.

Не отвечаю. Смотрю на Яра. Он спит, и во сне его губы чуть приоткрыты, и рубашка сползла с плеча, и вижу шрам на ключице — старый, белый, похожий на след от клыка. Хочется подойти к ним, прилечь рядом, обнять. Просто обнять. Без поцелуев, без страсти. Просто прижаться и почувствовать, что не одна.

Пишу Лене последнее сообщение:

Я: Он спит на диване. Смотрю на него и думаю: «А что, если я его поцелую наяву?»

Лена: Поцелуй. Я разрешаю.

Я: Ты не моя мама.

Лена: Твоя мама умерла, а я осталась. Поцелуй его, Алиса. Ты заслужила немного счастья. Даже если это счастье с рогами и хвостом. Даже если оно сгорит через семь дней.

Отправляю ей эмодзи огня. 🔥

Потом встаю, иду на кухню, ставлю чайник. Яр спит. Смотрю на него, и внутри снова разливается тот самый жар — запретный, тягучий, пульсирующий. Тот, который чувствовала во сне. Тот, который не утихает уже несколько часов. Тот, который, кажется, никогда не утихнет.

— Ты сводишь меня с ума, — шепчу одними губами.

Он не слышит. Или делает вид. Но уголок его губ дёргается — чуть-чуть, едва заметно. Улыбается во сне. Или притворяется.

Завариваю кофе. Сажусь за стол. Жду, когда он проснётся. И знаю, что сегодня, наяву, должна сделать выбор — продолжать бояться или позволить себе то, чего хочу на самом деле.

А хочу его. Даже если это неправильно. Даже если это запретно. Даже если это сожжёт меня дотла.

Ожог на запястье пульсирует в такт сердцу. И мне кажется, он улыбается.