Глава 3. Договор, о котором не говорят вслух

Восемь утра воскресенья. Просыпаюсь от того, что левое запястье чешется. Не просто чешется — горит, как будто туда приложили раскалённую монету. Тру глаза, сажусь на кровати. Кощей, который спал у меня на голове, недовольно фыркает и перебирается на подушку.

Смотрю на руку. Ожог. Чёткий, как татуировка, выведенная тончайшей иглой. Цветок папоротника — семь лепестков, переплетённые стебли, мелкие листья. Кожа вокруг розовая, воспалённая, но сам рисунок — тёмно-алый, почти чёрный в центре. И он слабо светится. Мерцает, как уголёк под пеплом.

— Нет, — говорю. — Нет-нет-нет.

Тру ожог пальцем — не больно, только тепло. Пытаюсь сковырнуть ногтем — бесполезно. Бегу в ванную, открываю кран, лью холодную воду. Тереть с мылом. Тереть с мочалкой. Тереть с солью, которая стоит на полочке для ванн. Ожог становится ярче, как будто издевается.

— Кощей! — ору. — Кощей, иди сюда!

Кот приходит, садится на пороге, смотрит своими зелёными глазами с выражением «ты опять дура, мама». Протягиваю ему руку. Он нюхает запястье, и шерсть у него на загривке встаёт дыбом. Он шипит. На ожог. Как вчера, когда вернулась.

— Вот именно, — говорю коту. — Это не глюк.

Возвращаюсь в спальню, натягиваю домашние штаны и старый свитер (тот самый, в котором вчера была на поляне — на нём до сих пор смола, но плевать). Иду на кухню. Варю кофе. Запускаю процессор, включаю новости на телефоне — какой-то мужик рассказывает про повышение ключевой ставки. Всё как обычно. Кроме того, что у меня на руке светится магический цветок.

Сижу за кухонным столом, пью кофе (арабика с корицей, без сахара — ритуал, который никто не отменит), и пытаюсь составить план. Пункт первый: вызвать священника. Пункт второй: вызвать экзорциста. Пункт третий: позвонить Лене и наорать на неё за книгу. Пункт четвёртый: проверить, не сплю ли.

Не успеваю перейти к пункту пятому, потому что из печной вытяжки слышится шорох.

Замираю. Печная вытяжка — это металлический короб, который идёт от плиты в стену. В сталинских домах такая штука была, чтобы запахи уходили. Ни разу ей не пользовалась, она просто висит, покрытая слоем жира и пыли. И сейчас из неё сыплется сажа. Прямо на мою чистую столешницу. А потом оттуда вываливается он.

Мужчина. Вчерашний. Босиком, в чёрных брюках и белой рубашке, которая теперь стала серой от сажи. Волосы в пыли, лицо в чёрных разводах, но глаза всё те же — алые, горящие, как угли. Он вылезает из вытяжки, цепляется руками за края, подтягивается и спрыгивает на пол. Приземляется с глухим стуком, поднимает голову и улыбается.

— Доброе утро, — говорит он. Голос хриплый, будто спал в трубе.

— У меня нет трубы! — вскакиваю из-за стола. Стул падает, кофе расплёскивается. — У меня печная вытяжка! Это не труба! Ты как туда залез?!

— А печная вытяжка — почти труба, — он отряхивает рукава, сажа летит во все стороны. — Неудобно, узко, я застрял два раза. Но ритуал требует входа через очаг. А очаг у тебя — этот. — Кивает на вытяжку. — Прости за беспорядок.

— Беспорядок?! Ты из моей вытяжки вылез! Ты весь в саже! Ты... ты кто вообще?!

— Яромир, — он делает шаг вперёд и протягивает руку. Ладонь грязная, под ногтями чёрное. — Можно Яр. Огненный Змей, хранитель купальской границы, твой должник на семь ночей. Приятно познакомиться официально. Вчера было как-то... нервно.

— Нервно?! — смотрю на его руку, потом на свою, потом снова на него. — Я брызгала в тебя перцовым баллончиком! Ты не имеешь права говорить «нервно»!

— Не имею, — соглашается он и опускает руку. — Но ты сама меня призвала. Ритуал, зеркало, свечи. Я не выбираю, к кому идти. Я исполняю.

— Я не просила! Это был спор! Глупый спор с подругами!

— Не важно, — он садится на мой стул (тот самый, который упал, он его поднимает и садится, будто у себя дома). — Важен ритуал. Ты позвала — я пришёл. Семь ночей я буду с тобой. Исполнять желания. Не материальные — миллионеров и так много. А эмоциональные и телесные. Страсть, утешение, защита. Ты можешь загадать что угодно в рамках этих категорий.

— А могу загадать, чтобы ты ушёл?

— Нет, — он улыбается, и в улыбке этой есть что-то человеческое, почти мальчишеское. — Это вне моей компетенции.

— А могу загадать, чтобы ты принял душ и перестал сыпать сажей по моей кухне?

— Это — да, — он встаёт. — Где ванная?

Показываю пальцем. Он уходит, и слышу, как открывается дверь, как шумит вода, как Кощей шипит на незнакомца. Сажусь на полу, прислонившись к холодильнику, и смотрю на ожог. Он светится сильнее. Пульсирует в такт сердцу.

Полдесятого утра, кухня после душа. Яр возвращается чистый. Волосы влажные, расчёсанные пальцами, зачёсаны назад. Рубашка — моя? Не давала ему рубашку.

— Ты где взял одежду?

— В твоём шкафу, — он садится за стол, как ни в чём не бывало. — Свитер слишком мал, но я нашёл футболку. Чёрную. Надеюсь, ты не против.

Футболка. Моя любимая чёрная футболка с надписью «I'm not arguing, I'm explaining why I'm right». На нём она натянута на плечах, как вторая кожа. Стараюсь не смотреть на то, как она облегает его грудь. Стараюсь.

— Против, — говорю. — Очень против. Но сейчас не об этом. Объясни мне нормально. Что происходит.

Он вздыхает, откидывается на спинку стула. Глаза его сейчас не алые, а янтарные — тёплые, почти карие. Замечаю это и вспоминаю, как вчера на секунду они меняли цвет. Не соврала.

— Ты призвала меня по древнему закону, — говорит он. — В ночь на Ивана Купала, в полнолуние, с зеркалом и свечами. Ритуал «Зовущая». Теперь я твой должник на семь ночей. Семь раз я приду к тебе, семь раз исполню желания. Ты можешь просить страсть — и я дам её. Можешь просить защиту — я убью любого, кто посмеет тебя тронуть. Можешь просить утешение — я выслушаю, обниму, успокою. Но только в рамках этих семи ночей.

— А потом?

— А потом ты выбираешь. — Он смотрит в упор. — Если ты за эти семь ночей полюбишь меня по-настоящему, искренне, без принуждения — ты станешь моей истинной парой. Мы будем вместе. Я стану человеком. Проклятие спадёт.

— А если не полюблю?

— Если не полюбишь — ты потеряешь память обо мне и о магии. Забудешь всё, что случилось. Ожог останется, но станет просто шрамом. Пустотой. Ты не будешь помнить, что её вызвало, но будешь чувствовать... дыру. Где-то внутри.

Молчу. Варю вторую чашку кофе, чтобы занять руки. Кофе пахнет корицей, и этот запах сейчас кажется единственно реальным.

— А могу разорвать договор раньше? — спрашиваю, не оборачиваясь.

— Можешь, — он отвечает тихо. — Если скажешь «Я тебя не хочу» в момент, когда я буду уязвим.

— Когда это?

— Не знаю, — пожимает плечами. — Я уязвим, когда испытываю сильные эмоции. Страх, боль, отчаяние. Или когда я... когда я рядом с тобой без защиты. Это случается не каждый день. Но если ты угадаешь момент и скажешь эти слова искренне — договор расторгнется. Я исчезну. Ты сохранишь память, но я умру.

— Умрёшь?

— Да, — он говорит это так спокойно, будто речь идёт о погоде. — Я — проклятый дух. Если ты откажешься от меня в момент уязвимости, моя сущность рассыплется. Это честно. Я служил пятьсот лет, пришёл срок.

— Пятьсот лет?! — оборачиваюсь. — Тебе пятьсот лет?

— Пятьсот двенадцать, если быть точным, — он улыбается. — Но выгляжу хорошо, спасибо.

— Ты... ты не человек?

— Я был человеком. Княжеским дружинником. Потом... потом я заключил договор с Купалой. Но это долгая история, не для утра. Сейчас важно другое: у тебя есть семь ночей. Ты можешь попытаться не влюбиться. Или можешь рискнуть.

Сажусь напротив него, ставлю чашку на стол. Ожог на запястье светится в такт сердцу.

— А если вызову священника? — спрашиваю. — Или экзорциста? Или попрошу ребят из агентства нанять хакера, чтобы взломать этот твой ритуал?

Он смеётся. Искренне, открыто, запрокинув голову. Шея длинная, кадык двигается, в вырезе футболки видна ключица. Отвожу взгляд.

— Священники — православные, — говорит отсмеявшись. — Я дохристианский. Меня не выгнать святой водой, не отпеть, не заговорить. Экзорцисты вообще не знают, как подступиться к славянским духам. А хакеры... — он усмехается, — я старше любого кода. Меня не взломать.

— А полиция?

— А полиция тебя отправит в психушку, — он смотрит с сочувствием. — Не обижайся. Ты сама знаешь.

Знаю. Он прав. Опускаю голову, смотрю в чашку. Кофе остыл.

— Ты можешь остаться на диване, — говорю наконец. — Но без фокусов. Без сажи. И без моей футболки. Верни, когда высохнет твоя рубашка.

— Договорились, — он встаёт и идёт в гостиную. Слышу, как он падает на диван. Как вздыхает. Как замолкает.

Половина одиннадцатого, гостиная. Яр засыпает. Выглядываю из кухни. Он лежит на диване лицом в подушку, ноги свисают с подлокотника — диван коротковат для его роста. Футболка задралась, видна полоска смуглой кожи на пояснице. Смотрю на эту полоску дольше, чем следовало бы. Он дышит ровно, спит. Спящий демон. Спящий пятисотлетний Огненный Змей. На моём диване. В моей футболке.

Прислоняюсь к косяку и смотрю на него. Впервые могу рассмотреть спокойно. Не в панике, не в темноте леса. Лицо красивое — не гладкое, не кукольное, а живое. Шрам на брови, тонкая трещинка на нижней губе, лёгкая небритость. Ресницы длинные, тёмные, сейчас на фоне щеки кажутся почти женскими, но это обманчиво. Грудь под футболкой поднимается и опускается. Руки — жилистые, с выступающими венами, пальцы длинные, без колец.

И в голове вспыхивает картинка: подхожу к нему, сажусь на край дивана, провожу пальцем по его губе. Он открывает глаза — не алые, а янтарные, тёплые. Наклоняюсь и целую его. Медленно, пробуя на вкус — дым и мята. Он отвечает, рука ложится на затылок, притягивает ближе. Футболка мешает, стягиваю её через голову...

— Нет, — говорю вслух и трясу головой. — Ты с ума сошла, Алиса. Он нечеловек. Он демон. Он вылез из печной вытяжки.

Отхожу от косяка, иду на кухню, наливаю стакан холодной воды. Пью залпом. Не помогает. Жар всё равно внутри.

Одиннадцать утра, звонок от Антона. Телефон вибрирует на столе. Смотрю на экран — «Антон». Бывший муж. Тот самый, с которым развелась полгода назад после того, как застала его с коллегой в его же машине. Тот самый, который сказал: «Это ничего не значит, Алиса, я люблю только тебя». Тот самый, которому не верю ни секунды. Принимаю вызов.

— Алиса, привет, — его голос — приторный, как дешёвый сироп. — Как ты?

— Что тебе надо, Антон?

— Ну, во-первых, можно и повежливее. Мы же были женаты.

— Были. Ключевое слово. Что тебе надо?

Он вздыхает, делает театральную паузу. Закатываю глаза. Даже через телефон чувствую его манипуляции.

— У меня осталась коробка вещей в твоей квартире. В кладовке. Помнишь? Мои свитера, книги, тарелки.

— Забирай. Назначай время.

— Может, сегодня? Я подъеду.

— Сегодня я занята, — говорю, и это правда. Занята тем, что пытаюсь не влюбиться в демона на своём диване. — Завтра. В понедельник. В офисе, на обеде. Приезжай, вынесу коробку в холл.

— Алиса, может, мы просто поужинаем? Поговорим? Я скучаю.

— Антон, ты скучаешь по моей квартире и по тому, как я оплачивала твои кредитки. Иди в жопу.

Сбрасываю вызов. Рука дрожит. Не от злости — от привычки. Раньше растаяла бы, услышав «я скучаю». Сейчас — нет. Сейчас на моём диване спит Огненный Змей, и он хотя бы не врал про развод.

Половина двенадцатого, конференция с подругами. Сажусь за ноутбук, запускаю видеозвонок. Лена и Катя на экране — Лена с розовыми волосами, уже в макияже, Катя заспанная, в медицинской пижаме (у неё ночная смена была).

— Девочки, — говорю. — У меня проблема.

— Он пришёл? — Лена подпрыгивает на месте. — Тот самый? Суженый?

— Он не суженый. Он Огненный Змей. И он сейчас спит на моём диване в моей футболке.

Катя моргает.

— Ты пьяна, — говорит она. — Или у тебя белковая горячка. Выпишу тебе успокоительное.

— Я не пьяна, Катя! — разворачиваю ноутбук так, чтобы подруги видели гостиную. — Смотрите сами.

Яр лежит на диване. Всё так же, лицом в подушку. Кричу: — Яр! Проснись! Помаши подругам!

Он не просыпается. Встаю, иду в гостиную, толкаю его в плечо.

— Просыпайся, демон!

Он открывает глаза. Янтарные, сонные, смотрит на меня, потом на ноутбук. Понимает. Садится, потягивается, идёт к экрану. Лена и Катя видят его — всего, целиком, в моей футболке, с влажными волосами и алыми глазами (пока он шёл, они из янтарных стали алыми — то ли от волнения, то ли от того, что разбудила). Он машет рукой.

— Здравствуйте, — говорит он подругам. — Я — Яр. Огненный Змей. Должник вашей подруги на семь ночей.

Лена визжит. Пронзительно, на высокой ноте, так что динамик ноутбука хрипит. Катя бледнеет. Видела её бледной только один раз — когда привезли труп с оторванной рукой. Сейчас она бледнее.

— Это... это не розыгрыш? — шепчет Катя.

— Нет, — отвечает Яр. — К сожалению, нет. Я реальный.

— Ого, — Лена уже взяла себя в руки. — А ты... ты правда Змей? С крыльями? Огнём плюёшься?

— Крылья есть, но они в Нави. Огнём не плююсь, это стереотип. — Он улыбается, и Лена краснеет. Даже через экран видно. — Могу только руки греть. Хотите, покажу?

Он подносит ладонь к камере, и на секунду она начинает светиться изнутри, как уголь. Лена снова визжит. Катя крестится.

— Ладно, хватит, — отодвигаю Яра от ноутбука. — Вы видели. Он реальный. Он будет жить у меня семь дней. Что делать?

— Впусти, — Лена пожимает плечами. — Я же говорила.

— Ты идиотка, — говорю.

— А он красивый, — добавляет Лена. — Ты видела его ресницы?

— Лена, иди в жопу.

— Я серьёзно. Если он будет жить у тебя семь дней, ты должна... ну... узнать его получше. Может, он твоя судьба.

— Он демон, — напоминает Катя, которая наконец обрела голос. — Демон, Лена. Не принц на белом коне.

— А ты проверь, — Лена смотрит на меня. — Проведи расследование. Узнай, что ему надо. И если он окажется нормальным... ну, не совсем нормальным, но с нормальными намерениями... что ты теряешь?

— Психическое здоровье, — отвечаю. — Остатки репутации. Возможность выйти замуж за нормального человека.

— Ты и так не собиралась замуж, — напоминает Катя. — Ты после Антона всех мужиков ненавидишь.

— Не всех, — возражаю. — Только живых.

— Вот, — Лена поднимает палец. — А он — не живой. Не совсем. Идеальное решение.

Закрываю лицо руками. За моей спиной Яр тихо смеётся.

— Твои подруги забавные, — говорит он.

— Заткнись, — говорю.

— Не могу. Я твой должник, а ты не загадала желание «заткнуться».

— Загадываю. Заткнись.

— Поздно, — он улыбается. — Ты должна сказать это в момент, когда я уязвим. А сейчас я просто счастлив.

— Счастлив? Тебя только что назвали неживым!

— Это комплимент, — он идёт обратно к дивану, падает на него и закрывает глаза. — Я пятьсот лет не слышал ничего смешнее.

Смотрю на него, потом на подруг. Лена показывает большой палец. Катя — средний. Закрываю ноутбук.

Полдень, диван и тишина. Яр заснул. По-настоящему, с лёгким посапыванием, подложив ладонь под щёку. Сижу в кресле напротив и смотрю на него. Впервые за утро могу выдохнуть.

Он останется. На семь ночей. На диване, без фокусов, как и сказала. Он не спорил, не пытался пробиться в спальню, не лез с поцелуями. Он просто согласился. И заснул.

Смотрю на его лицо — расслабленное, почти детское во сне. Ресницы дрожат, губы чуть приоткрыты. И думаю: «А что, если он не врёт? Что, если он правда ищет спасения? И что, если я — единственная, кто может его спасти?»

В голове снова картинка: подхожу к нему, сажусь на край дивана, наклоняюсь. Целую в уголок губ. Он просыпается, смотрит янтарными глазами, и я говорю: «Я не хочу, чтобы ты умирал».

Трясу головой.

— Ты с ума сошла, Алиса, — шепчу. — Он нечеловек. Он демон. Он вылез из печной вытяжки.

Но ожог на запястье пульсирует. И внутри, внизу живота, снова разливается тот самый жар. Тот, который чувствовала в такси, на поляне, сейчас. Запретный, неправильный, жар. Который не могу погасить.

Смотрю на спящего Яра и понимаю: семь ночей — это слишком много. И слишком мало. Не знаю, чего хочу больше — чтобы он ушёл или чтобы остался навсегда.

Кощей запрыгивает на спинку дивана, нюхает волосы Яра, потом ложится рядом, сворачивается клубком. Кот, который шипел на ожог, теперь спит рядом с демоном.

— И ты туда же, — говорю коту.

Кот не отвечает. Он знает, что я уже приняла решение. Просто боюсь себе признаться.

Встаю, накрываю Яра пледом (он же замёрзнет, наверное, хотя какой там замёрзнет — Огненный Змей). Поправляю подушку. Иду на кухню, наливаю вина. Пью в одиночестве, глядя в окно на московские крыши.

Завтра понедельник. Завтра Антон придёт за коробкой. Завтра начнётся настоящая жизнь с демоном на диване.

И почему я улыбаюсь?