Глава 2. Зеркало, свечи и чувство идиотизма

Половина двенадцатого ночи, такси по пути на Лысую гору. Смотрю в окно и думаю, что, наверное, это самый тупой поступок в моей жизни. А их было много. Например, в восемнадцать лет вышла замуж за Антона через два месяца после знакомства. Или в двадцать пять согласилась на роман с Денисом, который «через месяц разведётся». Но это было хотя бы под воздействием гормонов и дешёвого розового вина. А сейчас трезвая (почти), вменяемая (относительно) и еду в лес в полночь с зеркалом в рюкзаке.

Водитель Зафар молчал первые полчаса, только иногда косился на меня в зеркало заднего вида. Потом не выдержал:

— Девушка, вы уверены? Там же лес. Темно. Волки.

— Волков в Подмосковье нет, Зафар. А если есть, у меня есть перцовый баллончик.

— От волков перцовый баллончик не поможет. И от маньяков тоже.

— Вы мне прямо как папа. У меня папа был такой же — всё боялся, что я пропаду.

— И правильно боялся, — Зафар покачал головой и свернул на грунтовку. Фары выхватили из темноты покосившийся указатель «Лысая гора — 500 м». Кто вообще ставит указатели в лесу? Маньяки? Или местные бабки-шептухи? На табличке кто-то маркером приписал «не ходи, убьёт», но буквы смазались дождём. Сглатываю.

Машина затормозила на опушке. Зафар заглушил двигатель, и сразу стало тихо. Слишком тихо. Ни сверчков, ни ветра, ни дальнего шума трассы. Только моё дыхание и лёгкое постукивание остывающего мотора. Сижу ещё минуту, собираясь с духом. Пальцы левой руки дрожат, правая сжимает перцовый баллончик в кармане джинсов.

— Я вас подожду, — сказал Зафар. — Двадцать минут. Если не вернётесь — вызываю полицию.

— Спасибо, вы очень милый. Но если честно, я сама не уверена, что вернусь. Не из-за волков, а из-за чувства собственного идиотизма.

Вылезаю из такси. Ночной воздух пахнет хвоей и сырой землёй, влажный, тяжёлый, оседает на коже мелкими каплями. Луна висит над головой — огромная, жёлтая, идеально круглая, как таблетка. Полнолуние. Точно по инструкции. Достаю телефон, включаю фонарик и иду по тропинке вглубь леса.

Тропинка петляет между стволами, корни вылезают из земли, цепляются за кроссовки. Спотыкаюсь три раза, выругиваюсь четыре и один раз чуть не падаю в какую-то яму. На третьем спотыкании шиплю: «Чтоб тебя леший драл». И тут же оглядываюсь — мало ли, леший обидится. Никого. Но на всякий случай мысленно извиняюсь. Фонарик выхватывает из темноты мох, грибы, чьи-то кости — надеюсь, звериные. Воздух становится плотнее, будто перед грозой, хотя небо чистое. Волосы на руках встают дыбом, затылок колет — то самое чувство, когда на тебя смотрят. Оборачиваюсь. Никого. Только сосны, луна и моя тень, длинная, искажённая, падающая на жухлую траву. Сердце колотится где-то в горле, дыхание сбивается. Останавливаюсь, прислоняюсь спиной к шершавому стволу сосны, закрываю глаза на секунду. Делаю глубокий вдох. Сосна пахнет смолой и нагретой за день корой — хотя солнце село давно, тепло ещё держится. Открываю глаза и иду дальше.

Поляна открывается внезапно. Круглая, диаметром метров пятьдесят, окружённая кривыми соснами и берёзами с сухими нижними ветками, похожими на скрюченные пальцы. В центре — старый пень, широкий, как обеденный стол, весь в трещинах, похожих на руны. Или мне просто кажется после Лениной книги? Трава на поляне жухлая, примятая, будто здесь кто-то танцевал. Или лежал. Или умирал. Ёжусь, хотя температура не упала — просто по спине пробегают мурашки, волна за волной.

— Ну, Алиса, — говорю себе шёпотом, потому что громко говорить в этом лесу кажется кощунством. — Ты спорила. Ты обещала. Ты всегда доводишь дело до конца. Даже до такого идиотского.

Скидываю рюкзак на землю. Трава под ногами сухая, хрустит. Достаю зеркало. Лена сняла оправу отвёрткой, как и обещала. Теперь это просто мутный овал стекла с зазубренными краями, холодный, царапающий пальцы. Внутри стекла — моё отражение, бледное, с огромными глазами, похожее на привидение. Три свечи — красные, восковые, пахнут мёдом и чем-то ещё, чем пахнут только церковные лавки — ладаном, что ли. Полотняная салфетка — вырезана из Лениной старой простыни, с неровными краями, мягкая, чуть серая от стирки. Бутылка вина — для храбрости. Каберне, дешёвое, купленное в супермаркете у дома.

Откручиваю пробку, делаю большой глоток. Кислое, тёплое, почти противное, с привкусом пластмассы от пробки. Но внутри теплеет, по рёбрам разливается приятное расслабление. Ставлю бутылку на землю, рядом с рюкзаком, накрываю салфеткой, чтобы не испачкалась.

Ставлю зеркало на пенёк, прислонив к коре. Кора шершавая, пахнет смолой, липнет к пальцам. Достаю свечи, расставляю треугольником перед зеркалом. Спички. С первой попытки не зажигаются — ветер дует с севера, холодный, назойливый, как чей-то шёпот. Со второй — тоже. С третьей обкладываю свечи с трёх сторон камнями, которые нахожу тут же, у пня. Камни тёплые, будто их кто-то нагрел. Странно. В ночном лесу камни не бывают тёплыми. Трогаю один — гладкий, округлый, лежит в ладони как живой. Отпускаю.

Свечи зажигаются. Пламя жёлтое, почти бездымное, не колышется, хотя ветер треплет мои волосы, залетает за шиворот, холодит спину. Смотрю в зеркало. В нём отражается луна и моё лицо — бледное, с расширенными зрачками, губы приоткрыты. Выдох. Ещё глоток вина. Встаю на колени перед пнём, как перед алтарём. Коленям холодно, песок с глиной впивается в джинсы.

Трижды повторить. Громко. Чётко. Голос не должен дрожать.

— Суженый-ряженый, покажись. — Раз.

Тишина. Свечи горят. Луна светит. Ничего. Только сова ухнула где-то далеко, и ветер прошелестел в кронах.

— Суженый-ряженый, покажись. — Два.

Чувствую, как волосы на затылке встают дыбом. Не от ветра — от чего-то другого. От присутствия. Будто кто-то встал за моей спиной и дышит в макушку. Не оборачиваюсь. Смотрю в зеркало. В нём — только я и луна. И тень за моей спиной. Моя собственная тень. Наверное.

— Суженый-ряженый, покажись. — Три.

И в этот момент свечи гаснут. Все три одновременно. Без ветра. Без звука. Просто — раз — и темно. Темнота становится плотной, осязаемой, как одеяло, которое накинули на голову. Замираю. Сердце ухает куда-то вниз, в живот, в колени. Воздух становится холодным, как из морозилки, температура падает разом на несколько градусов. Чувствую, как под кожей пробегает электрический разряд — от копчика до макушки.

Потом моргаю. В зеркале, на тёмной поверхности, начинает проступать что-то. Сначала пятно, потом силуэт. Мужской. Высокий. Он идёт ко мне — не из леса, а из зеркала, будто выходит из него, из стекла, из того света, что отражался в мутной глубине. Пятюсь, спотыкаюсь о корень и падаю на землю. Ладони врезаются в песок с глиной, холодный, влажный, набивается под ногти. Телефон выпадает из кармана джинсов, фонарик гаснет, и я остаюсь в темноте, освещаемая только луной.

Из зеркала выходит мужчина.

Он высокий — под метр девяносто. Плечи широкие, разворот как у пловца или бойца, рельефные мышцы угадываются под тканью. Волосы тёмно-русые, длинные, до плеч, в свете луны отливают медью, падают на лицо. Он откидывает их со лба движением головы — таким привычным, будто делал это тысячу раз. Лицо — острые скулы, прямой нос, шрам на левой брови, тонкие губы, подбородок с ямочкой. Одет в чёрные брюки и белую льняную рубашку, расстёгнутую на груди. Там, под рубашкой, смуглая кожа, без единой царапины, ключицы выступают, грудь широкая. Босиком. Пальцы ног длинные, ступни грязные, будто он долго шёл по земле. Пахнет от него уже знакомо дымом и мятой — густо, терпко, так пахнет костёр, который только что затушили, смешиваясь с мятным листом, размятым в пальцах. А глаза. Глаза у него алые. Светятся в темноте, как угли, как два горящих угля, брошенных в ночь. И в этих глазах нет злобы. Только усталость. И любопытство. И надежда.

— Ты меня призвала, — говорит он низким, хрипловатым голосом. Голос идёт откуда-то из глубины груди, вибрирует в воздухе, отдаётся в моих костях. — Теперь я твой должник на семь ночей.

Не кричу. Потому что от страха перехватило горло. Вместо крика делаю то, чему научилась на курсах самообороны: хватаю перцовый баллончик, который лежал в кармане джинсов, и брызгаю ему в лицо. Прямо в эти алые глаза.

Он даже не моргает. Спрашивает:

— Это что?

— Перцовый! — хриплю. — Оно должно жечь!

— Я Огненный Змей, — говорит он спокойно, вытирая лицо рукавом рубашки. — Меня огнём не проймёшь. А перцем — тем более. Это даже приятно, как мята. Знаешь, бывают мятные леденцы с жгучестью? Вот прямо как они.

Он стоит в двух шагах, и я почему-то не могу отвести взгляд от его губ. Сухих, чуть приоткрытых, с трещинкой на нижней губе. От него всё ещё пахнет дымом и мятой, и этот запах бьёт в голову сильнее любого виски, кружит, туманит сознание. Скулы острые, плечи широкие, рубашка распахнута, и в вырезе видна ложбинка между грудными мышцами. Ловлю себя на мысли: «Если бы не маньяк, если бы не алые глаза… он бы ничего. Вообще ничего. С такой внешностью в кино сниматься, в рекламе мужского парфюма». Живот скручивает — не от страха, а от того самого жара, который почувствовала вчера в такси, когда представляла его поцелуй. Низ живота тянет, становится влажно, и ненавижу себя за это. Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт. Не должна этого чувствовать. Он — демон. Или кто там.

Он шагает ближе. Пячусь на четвереньках, пока не упираюсь спиной в сосну. Кора царапает позвоночник даже через свитер, смола пачкает одежду.

— Не подходи! Вызову полицию! У меня есть телефон! — трясущимися руками достаю айфон. Связи нет. Ни одной палочки. Экран светится белым, но сеть пропала, будто кто-то выключил вышку.

— В Нави нет связи, — спокойно говорит он. — А мы сейчас в пограничье. Твой мир и мой пересеклись. Только на семь ночей. Не бойся. Я не причиню тебе вреда.

— Не причинишь вреда? Ты вылез из зеркала с алыми глазами! Ты кто вообще? Маньяк-иллюзионист? У тебя там провода под рубашкой? Скрытая камера? Это розыгрыш?

— Я уже сказал. Огненный Змей. По славянским поверьям — дух, который прилетает к тоскующим женщинам. Но на самом деле я — хранитель купальской границы. И ты меня призвала. Дурацкое гадание, зеркало, свечи. Теперь я твой должник.

— Не хочу должников! Хочу, чтобы ты исчез!

— Не могу. Ритуал завершён. Семь ночей я буду с тобой. Исполнять желания. Не материальные — не проси миллион. А эмоциональные и телесные. Страсть, защита, утешение.

Он делает ещё шаг. Теперь он стоит прямо передо мной, перекрывая луну, заслоняя звёзды. Его тень падает на меня, холодная и тяжёлая, хотя от него самого исходит тепло, как от печки. Смотрю снизу вверх и не могу пошевелиться. Он протягивает ладонь — горячую, почти обжигающую, чувствую тепло за метр, оно касается моего лица, как чужое дыхание.

— Не бойся, — повторяет он. Голос становится тише, мягче, и на секунду, только на секунду, его глаза из алых превращаются в тёплые, янтарные, почти человеческие. А потом снова вспыхивают. — Я не кусаюсь. Если ты, конечно, сама не попросишь.

И в этом «сама не попросишь» столько обещания, столько скрытого огня, что подкашиваются колени. Представляю на секунду — как он наклоняется, как его губы касаются моей шеи, как его горячие руки скользят под свитер. И от этого воображения между ног начинает пульсировать так сильно, что едва не стону.

— Пошёл ты! — выдыхаю и, собрав остатки воли, вскакиваю на ноги.

Ноги дрожат, но держат. Подхватываю рюкзак, зеркало, свечи — всё подряд, не глядя, бросаю в рюкзак, даже вино не забываю. И бросаюсь бежать по тропинке обратно.

Он не преследует. Оглядываюсь на бегу — он стоит на поляне, всё так же босиком, и смотрит мне вслед. Глаза горят алым даже с расстояния, две красные точки в темноте. Рубашка развевается на ветру, хотя ветра нет. И он улыбается. Улыбка странная — не злая, не зловещая, а какая-то… печальная. Как у человека, который ждал тысячу лет и наконец дождался.

Выскакиваю к такси. Зафар дремал на водительском сиденье, опустив голову на руль. Барабаню в стекло кулаком.

— Заводи! Быстро! Гони отсюда!

Он открывает глаза, видит моё лицо и, не задавая вопросов, заводит мотор. Влетаю на заднее сиденье, захлопываю дверь, бросаю рюкзак на колени.

— Куда?

— Домой! В Москву! И побыстрее! Давай, давай!

Такси рвёт с места, подпрыгивает на кочках, мотор ревёт. Смотрю в заднее стекло, пока фары не скрывают поляну. В зеркале заднего вида — пустая дорога, луна, деревья. Уже можно выдохнуть. Уже можно поверить, что это был бред. Перевожу дух, расстёгиваю верхнюю пуговицу джинсов — дышать нечем.

Телефон вибрирует. Лена. Принимаю вызов, и её голос врывается в салон — громкий, встревоженный, с нотками истерики.

— Алиса! Ты где? Я звонила раз двадцать! Ты трубку не брала!

— В такси, — шиплю, зажимая телефон плечом. — Лена, ты мне книгу проклятую подсунула! Он пришёл. Реальный. Из зеркала.

— КТО?!

— Суженый твой! С алыми глазами, босиком, пахнет дымом! Вылез из зеркала, представляешь? Из стекла!

— Ого… И что, красивый? — в её голосе проскальзывает любопытство, смешанное с восторгом. — Опиши!

— Лена! Я брызнула в него перцовым баллончиком, а он сказал, что это «приятно, как мята»! Он не моргнул!

— Упс. А я думала, это просто гадание. Думала, максимум — маньяк придёт или пьяный мужик. А тут…

— Ты идиотка! — почти кричу, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Он сказал, что будет преследовать меня семь ночей! Что делать?

— Ну… впусти? — Лена явно не понимает серьёзности. — Может, он сексуально одарённый? С такой-то внешностью…

— Я тебя убью! — рычу и сбрасываю вызов.

Водитель Зафар косится в зеркало заднего вида, его усы шевелятся от любопытства.

— Подруга?

— Бывшая, — выдыхаю, откидываясь на сиденье.

В этот момент — в последний момент, когда машина вылетает на шоссе и набирает скорость, — вижу его в боковом зеркале. Он стоит на обочине. Босиком на асфальте, под ногами — битое стекло и окурки. Волосы развеваются по ветру. Рубашка распахнута, грудь блестит в свете фар. И он улыбается. Не страшно, не зловеще, а будто… радостно. Как пёс, которого взяли на прогулку. Как ребёнок, которому купили мороженое.

А потом такси делает поворот, и он исчезает.

— Девушка, вы целы? — спрашивает Зафар, поглядывая на меня с беспокойством. — Вы бледная как смерть.

— Не знаю, — честно отвечаю. — Но если я сейчас начну кричать, не пугайтесь. Это нервное.

— Я уже ничего не боюсь после того, как вёз пьяную невесту на Лысую гору в прошлом году. Она всю дорогу пела про лешего. Громко. И на татарском. Я ничего не понял, но было страшно.

— А леший приходил?

— Нет. Только таксист. И она осталась недовольна. Потом в отзыве написала, что «место не магическое, водитель невнимательный».

Пытаюсь засмеяться, но из горла вырывается только хрип, похожий на всхлип. Смотрю на свои руки — они всё ещё дрожат, ногти впиваются в ладони. Но внутри, где-то глубоко, внизу живота, уже пульсирует тот самый жар — запретный, тягучий, которого боялась больше всего на свете. Потому что он означает одно: хочу, чтобы он вернулся.

Такси въезжает в город. Фонари, витрины, редкие прохожие, мусоровоз, сигналит какая-то машина. Обычная жизнь. Которая только что перестала быть обычной.

Зафар останавливается у моего дома.

— Приехали. Девушка, вы дойдёте? Может, проводить?

— Дойду, — говорю, расплачиваюсь картой, выхожу.

Ноги ватные, голова кружится, перед глазами плывут жёлтые круги. Поднимаюсь на пятый этаж без лифта, как всегда, но сегодня каждая ступенька даётся с трудом. Дышать тяжело, сердце колотится. Открываю дверь ключом, захожу в прихожую. Кощей встречает, трётся об ноги, мурлычет громко, как трактор. Бросаю рюкзак на пол, скидываю кроссовки, даже не разуваясь толком, просто выдираю ноги. Прохожу на кухню, наливаю стакан воды из фильтра. Пью залпом, обжигаю горло холодом, но не тушит тот жар, что разгорается где-то внутри.

Иду в ванную. Включаю свет, смотрю в зеркало — бледная, растрёпанная, под глазами круги, как у панды. Волосы выбились из пучка, свитер в смоле, на джинсах пятна от земли. Но зрачки расширены, и губы припухшие — хотя никого не целовала. Или целовала? Во сне? В фантазии? Трогаю губы пальцами — они горячие, чувствительные.

— Алиса, ты больная, — говорю своему отражению. — Ты просто переутомилась. Завтра всё пройдёт. Это был глюк. От коктейля, от настойки Вани, от недосыпа. Его нет. Его не существует.

Ложусь в кровать, не раздеваясь, даже джинсы не снимаю. Кощей прыгнул следом, сверкнув зелёными глазами, и устроился на подушке, прямо у меня на голове. Закрываю глаза и думаю: «Ну и дура же я. Самая дура из всех дур». А потом: «Но завтра, если он вернётся… я, кажется, не буду брызгать перцовым».

Сон не идёт. Лежу и жду — стука, шороха, голоса. Прислушиваюсь к каждому звуку: холодильник гудит, часы тикают, за окном проехала машина, где-то лает собака. Но в квартире тихо. Только кот посапывает и моё сердце стучит.

«Может, мне всё приснилось? — думаю. — Может, это была галлюцинация от смеси коктейля, настойки Вани и переутомления?»

Почти верю в это. Почти. Но когда закрываю глаза, снова вижу его. Он стоит на поляне, окружённый огненными цветами, и улыбается. Протягивает руку. И внутри, внизу живота, снова разливается тот самый жар — запретный, тягучий, пульсирующий, которого боялась больше всего на свете. Потому что он означает одно: хочу, чтобы он вернулся.

— Нет, — шепчу в темноту. — Нет, нет, нет.

Но искра уже зажглась. И она не гаснет.