Глава 22. Возвращение чувств через боль

В конце сентября, в субботу, в два часа дня Марфа попросила собрать травы — зверобой, тысячелистник, полынь. Сказала, что в лесу под Звенигородом есть поляна, где они растут даже в сентябре, и что ей нужно срочно пополнить запасы перед зимой. Яр вызвался помочь.

— Поедем на такси, — сказал он, застёгивая куртку. — Я нашёл в интернете координаты. Там недалеко от Лысой горы.

— Ты умеешь пользоваться картами? — спросила, натягивая свитер.

— Научился, — он улыбнулся. — Пока ты спала. Пять утра, кофе, планшет. Кощей сидел рядом и смотрел.

Оделась — джинсы (синие, любимые, с потёртостями на коленях), чёрный свитер с высоким воротом, кроссовки. Куртку взяла осеннюю, непромокаемую — на случай дождя. Ожог на запястье был почти белым, с лёгким золотистым отливом, как луч солнца сквозь тучи. Провела пальцем — тёплый, живой.

— Готова? — спросил Яр.

— Да.

Вышли из дома. Сентябрьский воздух пах прелыми листьями, холодом и мокрой землёй — ночью был дождь. Солнце светило, но уже не грело; осень вступала в свои права. Кощей остался у Марфы — она обещала покормить его и не дать скучать.

В половине третьего поехали на такси за город. Водитель — молодой парень, Серёжа, с татуировкой дракона на шее и пирсингом в брови — включил радио. Играла какая-то попса, потом переключил на рок. Яр держал за руку, смотрел в окно. Чувствовала его пальцы — тёплые, сильные, с мозолями от руля курьерского велосипеда.

— Ты когда-нибудь собирал травы? — спросила, чтобы нарушить тишину.

— Нет, — он покачал головой. — Но Марфа дала инструкцию. Сказала, что полынь нужно срывать с заговором, а тысячелистник — только на убывающую луну.

— С каким заговором?

— «Полынь-трава, отведи беду, принеси добро. Тысячелистник-трава, залечи раны, сохрани покой», — он произнёс это серьёзно, без улыбки, и вдруг поняла, что он верит в каждое слово.

— Ты веришь в заговоры? — спросила.

— Я был демоном, Алиса. Я видел, как слова меняют реальность. Не слова — сила, которая за ними стоит. Марфа свою бабку слушала, а бабка — свою. Пятьсот лет традиции.

— И это работает?

— Посмотри на себя, — он кивнул на запястье. — Ожог был золотым, потом серым, потом белым. Разве не магия?

Промолчала. Смотрела на мелькающие деревья, на поля, на серое небо с тяжёлыми тучами. Внутри было тихо — ни страха, ни радости. Просто ожидание. Как перед прыжком с вышки в бассейн — знаешь, что будет больно, но уже не отступить.

— Алиса, — сказал Яр.

— Мм?

— Спасибо, что поехала.

— Мне всё равно. Куда ехать — в лес или в магазин за гречкой.

— Но ты поехала.

— Потому что ты попросил.

— Этого достаточно, — он сжал руку. — Для меня.

Водитель прибавил скорость. Свернули на трассу. Машин было мало — конец сентября, дачный сезон почти закончился, и только редкие фуры тянулись в сторону Москвы. В салоне пахло дешёвым ароматизатором «хвоя» и сигаретами.

— Через двадцать минут будем, — сказал Серёжа.

Без пятнадцати три случилась авария. Не поняла, что произошло. Вспышка, грохот, металлический скрежет — как будто мир схлопнулся в одну точку, а потом взорвался. Тело бросило вперёд, ремень безопасности врезался в грудь, перехватив дыхание. Голова мотнулась, ударилась о стекло — но не сильно, успела выставить руку. В ушах звенело, перед глазами поплыли белые круги.

— Алиса! — крикнул Яр. Голос был приглушённым, как через вату.

Открыла глаза. Машина стояла на боку, левое стекло разбито вдребезги, осколки блестели на сиденьях и на джинсах. В салон врывался холодный воздух, пахло бензином, гарью, резиной и кровью.

— Яр? — позвала, чувствуя, как дрожит голос.

Он сидел рядом, пристёгнутый. Лицо бледное, как бумага, на лбу — глубокая рассечение, кровь течёт по щеке, капает на воротник белой рубашки. Правая рука зажата между дверью и сиденьем, пальцы неестественно вывернуты.

— Я в порядке, — сказал он, но голос был слабым, как у старика.

Водитель не двигался. Потянулась к нему — дышит, но без сознания. На лбу шишка размером с куриное яйцо, на губах пена.

— Серёжа! — позвала. Без ответа.

— Вылезай, — Яр расстегнул ремень, открыл свою дверь. Она поддалась с трудом, со скрежетом. — Сначала ты. Давай руку.

Он помог выбраться. Ноги дрожали, подкашивались, но держали. На трассе было пусто — только мы, разбитая машина, и вторая. Старая «Лада» серого цвета, смятая в гармошку, стояла в кювете, из неё торчало разбитое лобовое стекло. Оттуда пахло перегаром — резко, тошнотворно.

— Пьяный, — сказал Яр, опираясь на дверь. — Выехал на встречку. Не заметил нас.

Он шагнул ко мне и вдруг покачнулся, схватился за грудь. Лицо стало белым, как мел.

— Яр!

— Ничего, — прохрипел он. — Рёбра. Кажется, сломаны. Дышать больно.

Он упал на колени, прямо на асфальт. Кровь текла не только из рассечения на лбу — ещё из боку, из руки, из разбитых коленей. Джинсы порваны, на ткани тёмные пятна.

— Не смей умирать! — крикнула, опускаясь рядом на холодный, мокрый после дождя асфальт. — Ты меня слышишь? Я люблю тебя! Я люблю тебя, слышишь?!

Слова вырвались сами — без контроля, без фильтра, без размышлений. Не думала, что говорю. Просто кричала, потому что внутри разрывалось что-то. Лёд. Который был годами — тонкий, прозрачный, но крепкий, как сталь. Он трескался, плавился, превращался в воду, в слёзы, в этот крик.

— Я люблю тебя, Яр! Не смей закрывать глаза!

Он посмотрел на меня. В его карих глазах — уже не алых, не золотых, а просто человеческих — блестели слёзы. Улыбнулся — слабо, уголками губ.

— Ты... ты сказала, — прошептал.

— Заткнись и дыши!

— Алиса... ты чувствуешь...

— Да! — крикнула, и слёзы потекли по щекам. — Я чувствую! Всё! Страх, ужас, любовь — всё разом! Не умирай, пожалуйста! Я не хочу снова стать пустой!

Издалека донёсся вой сирены. Скорая. Полиция. Услышала этот звук и заплакала ещё сильнее — от облегчения.

— Слышишь? — сказала. — Они едут. Ты будешь жить.

— С тобой... — он закрыл глаза.

— Яр!

— Я не сплю. Просто... темно. Голова кружится.

— Держись за мою руку. Слышишь? Держись.

Он сжал пальцы. Слабо, но сжал.

В четыре часа дня сидела в коридоре реанимации на пластиковом стуле, обхватив себя руками. Стул был холодным, жёстким, с выломанной спинкой. Вокруг бегали медсёстры в голубых халатах, хлопали двери, кто-то плакал в соседней палате, кто-то ругался с регистратурой. Пахло лекарствами, хлоркой, йодом и страхом — липким, тяжёлым, как одеяло.

Меня осмотрели в приёмном покое. Ушибы, ссадины, лёгкое сотрясение — сказали, что повезло. Наложили повязку на руку (стекло порезало), дали обезболивающее. Не пила. Мне не нужны были таблетки. Мне нужен был он.

— Девушка, — подошла медсестра, женщина лет пятидесяти с усталыми глазами и седыми прядями в волосах. — Вы родственница?

— Девушка.

— Его везут в реанимацию. Перелом двух рёбер, сотрясение мозга, потеря крови. Операция не нужна, но состояние тяжёлое. Будем наблюдать.

— Он выживет?

— Должен, — она посмотрела с сочувствием. — Он сильный. Мужчина, который так кричал на трассе... он не сдастся.

— Как кричал? — не поняла.

— Скорая приехала через семь минут. Он был в сознании и всё время повторял: «Алиса, не плачь. Алиса, я люблю тебя». Санитары сказали, что он держал вашу руку, пока вы не отошли.

Сжала губы, чтобы не разрыдаться снова.

— Спасибо, — сказала.

— Держитесь, — она ушла.

Села обратно на стул. Внутри что-то плавилось. Лёд, который Купала заморозил, трескался, таял, превращался в воду, в слёзы, в этот ком в горле. Смотрела на свои руки — они дрожали. Ожог на запястье пульсировал белым, ярко, как маленькая звезда. Вспомнила нашу первую ночь — как он вылез из зеркала, и я брызнула в него перцовым баллончиком. Как он сказал: «Это даже приятно, как мята». Как стоял в прихожей босиком, и думала: «Если бы не маньяк, он бы ничего». Вспомнила, как он готовил ужин и поджёг сковородку. Как стоял в фартуке «Люблю котиков» и обижался, когда смеялась. Как потом заказали пиццу с ананасами, и он сказал: «Это не так ужасно, как я думал». Вспомнила, как мы танцевали на Купальском лугу, и трава светилась под ногами, и дудочка играла где-то далеко. Как он рассказывал про свою жизнь, про битвы, про князей, про Веду. Как плакал впервые за пятьсот лет — и обняла его. Вспомнила, как он водил в Навь, на Калинов мост. Как встретила маму, Антона, девочку в белом платье. Как он держал за руку и ничего не говорил — просто был рядом. Вспомнила, как он поцеловал в кафе, при всех, чтобы отшить Кирилла. Как сказал: «Ты моя на семь ночей». Как потом стояли в лифте, и он прижал к стене. Вспомнила, как мы занимались любовью, и у него выросли крылья. Как трогала их и не боялась. Как он шептал: «Ты прекрасна». Вспомнила, как сказала «люблю» на Лысой горе, и Купала забрал чувства. Как стала пустой — ходила, ела, спала, но не чувствовала. Как он не сдавался — готовил ужины, дарил цветы, водил на свидания, ждал. Всё это хлынуло разом — боль, радость, страх, любовь. Рыдала в пустом коридоре, закрыв лицо руками. Слёзы текли по щекам, нос заложило, в груди жгло, как будто кто-то разжигал костёр в замерзшем камине.

— Алиса? — раздался голос. Лена.

Она прибежала — растрёпанная, в домашних штанах с котами, в куртке наизнанку, в тапках на босу ногу. Волосы сиреневые торчат в разные стороны. Увидела меня, бросилась обнимать.

— Мне позвонила Марфа, — сказала она, гладя по спине. — Сказала, что вы попали в аварию. Что с тобой?

— В порядке. Ушибы.

— Ты плачешь, — Лена смотрела на меня. — Ты плачешь, Алиса. Это... это слёзы.

— Да, — вытерла лицо рукавом свитера. — Я чувствую. Всё.

— Лёд растаял?

— Не знаю, — всхлипнула. — Но я чувствую. Страх. Боль. Любовь.

— Любовь? — она улыбнулась сквозь слёзы.

— Да, — взяла её за руку. — Я люблю его. Очень. Так, что сердце колотится где-то в горле.

— Наконец-то, — Лена обняла крепче. — Наконец-то, дура.

В шесть часов вечера вышел хирург — мужчина лет сорока, усталый, в зелёной шапочке и очках. Снял перчатки, бросил в контейнер.

— Алиса Березина?

— Да, — вскочила со стула.

— Ваш друг выйдет из реанимации через час. Переломы стабильные, сотрясение лёгкое. Потеря крови — восполнили. Он будет жить.

— Спасибо, — выдохнула, и ноги подкосились. Лена подхватила под локоть.

— Но есть странное, — добавил врач. — У него на груди был компресс из трав. Какой-то... необычный. Когда мы сняли, раны начали затягиваться на глазах. Я тридцать лет в хирургии, такого не видел.

— Это Марфа, — сказала.

— Кто?

— Соседка. Бабка-шептуха. Кикимора на пенсии.

Врач посмотрел на меня, потом на Лену, потом на моё запястье с белым ожогом. Покачал головой.

— Я не комментирую, — сказал он. — Но если ваша соседка захочет поделиться рецептом — будем благодарны. Пациенты с такими ранами... они редко выживают. А он выжил.

Он ушёл. Села на стул.

— Марфа приносила компресс? — спросила Лена.

— Наверное. Она умеет. У неё бабка была ведьма.

— Значит, он выживет?

— Да, — закрыла лицо руками. — Выживет.

В семь вечера меня пустили в палату. Я вошла — маленькая, светлая, с казёнными стенами цвета яичного желтка. Окно выходило на больничный двор, где стояли две скамейки и чахлый клён. В палате пахло лекарствами, стерильным бельём и чем-то сладким — может, капельница.

Яр лежал на кровати, бледный, с повязкой на голове, с капельницей в руке, с монитором, который пикал в такт его сердцу. Глаза закрыты, ресницы дрожат.

— Яр? — позвала тихо.

Он открыл глаза. Карие, тёплые, живые. Посмотрел на меня и улыбнулся — той же улыбкой, что в первую ночь, когда сказал «я твой должник».

— Алиса, — голос слабый, хриплый, с придыханием. — Ты жива.

— Я жива, — села на стул рядом, взяла его за руку. — Дура. Ты чуть не умер.

— Не умер, — он сжал пальцы. — Ты сказала «люблю».

— Сказала.

— Повтори.

— Сначала вылезай из больницы. Потом поговорим.

— Повтори, — он посмотрел с мольбой. — Я пятьсот лет ждал этих слов. Могу подождать ещё минуту, но лучше сейчас.

Наклонилась, поцеловала его в губы. Долго, нежно, со вкусом слёз и крови (губа у него была разбита). Чувствовала его дыхание, его тепло, его пульс — там, где мои губы касались его кожи.

— Я люблю тебя, Яромир, — сказала, отстранившись. — Даже когда ты разбитый, даже когда ты воняешь больницей, даже когда ты меня бесишь своей настойчивостью. Я люблю тебя.

— Я тоже, — он выдохнул, закрыл глаза на секунду, потом открыл. — Значит, я не умер. А где мой геройский орден? Я вытащил тебя из машины, я не отключился, я...

— Вот тебе орден, — протянула рулон туалетной бумаги с тумбочки. — Сам себя вытирай.

— Жестоко, — он усмехнулся.

— Это любовь.

— Тогда я согласен.

В восемь вечера в дверь постучали. Вошла Марфа — в ситцевом халате (сегодня в подсолнухах), с огромной сумкой через плечо, в войлочных тапках. Из сумки торчали пучки трав, пузырьки и какой-то свёрток.

— Я к вам, — сказала, оглядывая палату. — Порядок? Травы принесла. Компрессы, настойки, отвары. Врачи пусть не лезут.

— Марфа, — подошла к ней. — Врач сказал про компресс. Спасибо. Он сказал, что такого не видел.

— А чего ему видеть? — она фыркнула. — Он молодой. Моя бабка такие компрессы делала ещё при царе Горохе. Не городи, говорит, огород.

Она достала из сумки пузырёк с мутной жидкостью и свежие бинты, намотанные на деревянную катушку.

— Заговорённый компресс. С полынью, зверобоем и крапивой. Пусть медсёстры накладывают два раза в день.

— Вы не могли бы его наложить сами? — спросил Яр с кровати. — Медсёстры будут кривиться и шептаться. А я устал от их шепота.

— Кривиться — их право, — Марфа подошла к нему. — А лечиться — твоё. Лежи смирно.

Она сняла старую повязку (медсёстры наложили обычный бинт), осмотрела раны. Видела — на груди у Яра красовались синяки и ссадины, но некоторые уже затянулись тонкой розовой кожицей.

— Молодец, — сказала она. — Хорошо идёт. Через три дня встанешь. Через неделю — забудешь, что болело.

— Вы волшебница, — улыбнулся Яр.

— Кикимора, — поправила она. — Но разницы мало. Главное — результат.

Она наложила новый компресс, что-то шепча под нос. Не разобрала слов — но они были древние, как этот мир, как Навь, как Калинов мост.

— Готово, — сказала она, завязывая бинт. — Теперь лежи и не дёргайся.

— Спасибо, Марфа.

— Не благодари. Лучше носки верни — я для вашей двойни вяжу, не пропадать же добру.

Она ушла, пообещав принести завтра горячих пирожков с капустой.

В девять вечера Лена уехала домой — сказала, что завтра придёт с Катей, и чтобы я не волновалась, они присмотрят за квартирой и Кощеем. Я осталась. Спать не хотелось. Сидела на стуле рядом с кроватью, держала Яра за руку, смотрела на его лицо — бледное, но спокойное. Монитор пикал ровно.

— Ты не уйдёшь? — спросил он, не открывая глаз.

— Никуда не уйду.

— А если выгонят? Скажут, что время посещения закончилось.

— Выгонят — приду обратно. Через окно. Или через вентиляцию. Умею.

— Ты умеешь? — он открыл глаза, усмехнулся.

— Научусь.

— Ты стала мягче, — он провёл пальцем по запястью. Ожог был белым — чистым, как первый снег.

— Я стала живой.

— Спасибо, что не дала умереть.

— Спасибо, что не умер, — поцеловала его в лоб. — А теперь спи. Завтра будем разбираться с Купалой.

— Завтра? — он поднял бровь.

— Через год. Но готовиться надо. Он не простит нам счастья.

— Ты стала ещё и стратегом.

— Я всегда была стратегом. Просто забыла. Купала забрал память о чувствах, но не о навыках.

Он закрыл глаза. Через минуту дыхание стало ровным — заснул. Сидела, смотрела на него, и внутри было тепло. Не жар, не искра, а ровное, спокойное тепло. Как дома. Как всегда. Как в тот день, когда впервые сказала «я люблю тебя» на Лысой горе — но тогда слова были пустыми. А теперь — полными. Смотрела на ожог — он светился белым, ровно, спокойно. Как маяк в ночи. Как обещание.

В десять вечера не спала. Смотрела в окно на больничный двор, на фонарь, который мигал жёлтым светом. Вспоминала, как он вытащил из машины — сам разбитый, с переломанными рёбрами, с кровью на лице. Как держал за руку, пока ехала скорая. Как шептал моё имя. Провела пальцем по ожогу — он был горячим, пульсировал в такт сердцу.

— Я люблю тебя, — сказала в пустоту.

Ожог на запястье вспыхнул белым — ярко, как маленькая звезда. Улыбнулась. Впервые за много месяцев — по-настоящему, не сдерживаясь. Уголки губ поднялись, на щеках появились ямочки. Чувствовала эту улыбку — не умом, а всем телом.

— Я люблю тебя, Яр. И теперь никто не заберёт это чувство. Ни Купала, никто.

За окном светила луна — не круглая, худая, осенняя. Но она светила. И я была жива.