Глава 23. Битва с Купалой за право на счастье

В октябре, через неделю после аварии, Яр вернулся из больницы три дня назад. Раны заживали с нечеловеческой быстротой — спасибо Марфиным компрессам, заговорённым травам и, наверное, его демоническому прошлому, которое не спешило отпускать тело даже без магии. Теперь он сидел на диване, пил чай с мятой из моей любимой кружки «Ты меня бесишь», листал книгу — ту самую, с гаданиями. Я — рядом, положив голову ему на плечо, чувствуя тепло его тела через тонкую ткань футболки. Кощей спал на спинке дивана, свернувшись калачиком, и лишь изредка вздрагивал во сне, перебирая лапами.

За окном был октябрь — золотой, холодный, пахнущий прелыми листьями, влажной землёй и первым снегом, который обещали синоптики к концу недели. Солнце светило низко, косые лучи проникали в комнату, ложились золотыми прямоугольниками на пол, на стены, на наши лица. Смотрела на эти блики и улыбалась. Улыбалась просто так, без причины. Потому что он был рядом. Потому что чувствовала. Потому что внутри, где ещё недавно была пустота, теперь жило что-то тёплое, мягкое, как котёнок, который только открыл глаза.

— Ты улыбаешься, — заметил Яр, не отрываясь от книги.

— Улыбаюсь.

— Чему?

— Тебе. Тому, что ты жив. Тому, что мы вместе. Тому, что могу улыбаться — просто так, без повода.

— Это прогресс, — он поцеловал в макушку, и почувствовала его губы — сухие, тёплые, пахнущие мятой.

В груди разливалось ровное, спокойное тепло — как от камина в зимний вечер, когда за окном метель, а ты в безопасности. Как в детстве, когда мама закутывала в одеяло и читала сказки. Как в тот день, когда впервые сказала «люблю» на Лысой горе — но тогда слова были пустыми, вымученными, продиктованными отчаянием. А теперь — полными. Живыми.

Посмотрела на своё запястье. Ожог был белым — чистым, как первый снег за окном. Провела по нему пальцем — кожа гладкая, тёплая, без шероховатостей. Рисунок папоротника почти не выделялся, будто таял, становился частью меня. Но вдруг — замерла. В центре рисунка, там, где переплетались стебли, вспыхнула алая искра. Маленькая, пульсирующая, как сердцебиение колибри. Заморгала, подумала, что показалось. Но искра не исчезла — она разгоралась, пульсировала чаще, превращалась в тонкую алую нить, которая оплетала белый цветок, как змея, обвивающая дерево.

— Яр, — позвала, и голос дрогнул.

— Что? — он отложил книгу.

— Ожог. Он снова стал алым. Посмотри.

Он взял мою руку, поднёс к свету. Алая нить пульсировала, расширялась, затягивала белизну.

— Это Купала, — сказал он, и в его голосе появилась та стальная нотка, которую не слышала с тех пор, как он был демоном. — Даёт знак. Его договор нарушен. Он явится.

— Когда?

— Скоро. Сегодня. Может, через час. Он не любит ждать.

Сжала его пальцы. Ладони вспотели, сердце забилось чаще, но не от страха — от решимости. Внутри что-то выпрямилось, как пружина. Я больше не была той Алисой, которая боялась потерять его. Я была той, которая готова стоять рядом и смотреть в лицо любому богу.

— Тогда будем ждать.

В десять утра сидели на диване, ждали. Включила телевизор — чтобы не слышать тишину, которая давила на уши. На экране шла передача «Давай поженимся»: ведущая в ярко-красном платье с блёстками утешала плачущую невесту, жених сидел с каменным лицом и покусывал губу. В зале хлопали, ведущая что-то вещала про любовь и доверие.

— Почему ты смотришь этот ужас? — спросил Яр, морщась. На его лице появилось выражение, как у кота, который попробовал лимон.

— Чтобы отвлечься.

— От чего?

— От страха.

— Ты боишься? — он повернулся ко мне, взял за подбородок.

— Да, — честно ответила, глядя в его карие глаза. — Но не так, как раньше. Раньше боялась потерять тебя. Боялась, что ты умрёшь, а я останусь пустой. Теперь боюсь, что он снова заберёт мои чувства. Что перестану тебя любить.

— Не заберёт, — он поцеловал в кончик носа. — Мы сильнее.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты — Алиса. А я — Яр. И нас даже боги не разлучали. Разве что на время.

Улыбнулась. Он улыбнулся в ответ. В этот момент экран телевизора замигал. Изображение пошло полосами, как в старых приёмниках, когда ловишь помехи. Звук превратился в шипение — сначала тихое, потом громче, пронзительнее. Ведущая застыла с открытым ртом, жених и невеста замерли в неестественных позах. А потом из динамиков полилась дудочка — та самая, знакомая до боли, до мурашек, с Купальского луга, из Нави, из снов. Печальная, тягучая, с переливами.

— Он идёт, — прошептал Яр, и почувствовала, как его пальцы сжали мои.

Из телевизора, прямо из экрана, начала проступать фигура. Сначала рука в белом рукаве, расшитом золотом. Потом плечо, шея, голова с венком из огненных цветов — они горели, но не сгорали, переливались алым, золотым, багровым. Купала шагнул в нашу гостиную — босиком, как всегда, в длинной белой рубахе, подпоясанной кожаным ремнём с медными бляхами. На поясе — укулеле. Волосы распущены, в них — живые искры.

Он оглядел комнату: диван, ковёр, книжные полки, Кощея, который зашипел и спрятался под кресло. Потом посмотрел на нас — долгим, холодным взглядом белых глаз с вертикальными зрачками.

— Ну здравствуйте, голубки, — сказал он, разводя руками. — Ваша любовь меня раздражает. Я бог страсти, огня и летнего солнцестояния, а вы тут сопли развели. Уютненько у вас, но противно. Всё у вас хорошо, всё у вас ладно. Даже кот облезлый и тот счастлив.

— А тебе что, завидно? — спросила, вставая с дивана.

— Завидно? — он усмехнулся, и усмешка была кривой, как сухая ветка. — Мне скучно. Вы — моя лучшая игрушка за пятьсот лет. Я за вами наблюдал — как ты брызгала в него баллончиком, как он поджигал галстуки, как вы танцевали на лугу, как плакали в Нави. А теперь игрушка сломалась. Скучно.

— Мы не игрушки, — сказал Яр, вставая рядом.

— Вы — всё, что у меня есть, — он провёл рукой по венку, и цветы вспыхнули ярче. — Я бог. Я не могу любить, не могу чувствовать, не могу умирать. Только смотреть, как вы мучаетесь. Или радуетесь. И то, и другое — развлечение. Но страдания интереснее.

— Ты чудовище.

— Я бог, — поправил он. — Но сегодня я пришёл не спорить о терминологии. Я пришёл требовать.

— Чего? — спросил Яр, заслоняя собой.

— Чтобы ты вернулась в состояние холода, Алиса, — он посмотрел на меня, и в его белых глазах не было ничего — ни злобы, ни жалости. — Забыла его. Стала пустой. Или я заберу его в Навь. Прямо сейчас. Выбирай.

— Не тронь её, — сказал Яр.

— А что ты сделаешь? — Купала посмотрел на него с высоты своего роста. — Ты человек. Без крыльев, без магии, без огня. Просто кусок мяса с переломанными рёбрами.

— Кусок мяса, который её любит, — ответил Яр спокойно. — И который готов умереть за неё. Снова.

— Любовь не спасёт от смерти.

— Спасёт, — сказала, выходя из-за спины Яра и вставая рядом с ним. — Ты не можешь забрать то, что принадлежит себе. Яр — свободный человек. Он не твой должник, не твой раб, не твоя игрушка. А моя любовь теперь сильнее твоей магии.

— Сильнее? — Купала рассмеялся, и смех его был громким, раскатистым, как камнепад в горах. — Девушка, ты забыла, кто я? Я бог. Богов не побеждают.

— А мы не будем тебя побеждать, — сказал Яр. — Мы просто будем счастливы. Назло тебе.

— Это вызов?

— Это констатация факта.

Купала сжал кулаки. Венок на его голове вспыхнул алым, огонь поднялся до потолка, но не обжёг — только жар прошёлся по комнате, как из открытой печи. Кощей зашипел из-под кресла.

— Тогда я призову совет, — сказал он, остывая. — По древним законам. Если нечисть встанет на вашу сторону — я отступлю. Если нет — заберу вас обоих в Навь. Навсегда.

— Зови, — ответила, чувствуя, как Яр сжал мою руку.

В час дня приехали на такси на Лысую гору — тот же Зафар, который возил в первую ночь. Он молчал, только иногда косился на нас в зеркало заднего вида. Смотрела в окно на золотой лес, на солнце, которое пробивалось сквозь тучи, на стаи птиц, улетающих на юг. Внутри было странное чувство — не страх, не злость, а холодная решимость. Как перед дуэлью. Как перед последним прыжком.

Лысая гора встретила ветром и холодом. Поляна была пуста — только старый пень, зеркало, прислонённое к сосне, и три красные свечи, которые зажглись сами, когда мы подошли. Воздух пах хвоей, сырой землёй и чем-то древним, как этот лес. Вспомнила свою первую ночь здесь — тогда дрожала от страха и сжимала перцовый баллончик. Теперь сжимала руку Яра.

Через несколько минут начали собираться. Первой пришла Марфа — в ситцевом халате в ромашку, с ключами на поясе, с пучком полыни в руке. Она шла быстро, не по-старушечьи, и глаза её горели решимостью.

— Я здесь, — сказала она, вставая у края поляны.

За ней — домовой, тот самый, из щели под ванной. Он шаркал лаптями, кряхтел, опирался на клюку из берёзы. Борода его была спутана, в ней запутались сухие листья.

— И я здесь, — проскрипел он.

Потом — водяной, огромный, с тиной в бороде, с глазами навыкате, как у сома. Он вышел из леса, оставляя за собой мокрые следы, и от него повеяло холодом и речной сыростью.

— И я.

Последним пришёл леший. Дед с корягой вместо посоха, в рваном армяке, с бородой до пояса. Он ковылял, опираясь на клюку, и ругался:

— Куда вы меня потащили? Ноги болят. У меня радикулит. С утра поясницу прихватило.

— Ты нужен, — сказала Марфа. — По древним законам.

— Каким ещё законам?

— Тебе объяснят.

Купала появился из зеркала — вышел, как из двери, поправил венок, отряхнул невидимую пыль с рукава.

— Все в сборе? — спросил он, оглядывая поляну.

— В сборе, — ответила Марфа.

— Тогда слушайте, — Купала скрестил руки на груди. — Эта смертная нарушила договор. Она полюбила демона, хотя должна была стать пустой. Я требую вернуть её в состояние холода или забрать обоих в Навь.

— Не имеешь права, — сказал леший, ковыляя в центр поляны. Постучал клюкой о землю три раза. — По древним законам, если смертная и бывший Змей любят друг друга без принуждения, без магии, без обмана — бог не имеет власти. Так было всегда. Так будет вечно.

— Это не любовь, это...

— Любовь, — перебила Марфа. — Я видела. Она плакала, когда он лежал в больнице. Она держала его за руку и молилась всем богам, включая тебя, идиота. Она кричала на трассе, что любит его. Ты слышал? Ты — бог, ты всё слышишь.

— Не смей меня оскорблять!

— А ты не смей нам указывать, — сказал водяной, переступая с ноги на ногу. — Мы здесь живём. Мы знаем, что такое любовь. У меня жена — стерва, каких свет не видывал, но я её люблю. И ты не властен над этим. Никто не властен.

— Вы... вы все... — Купала затрясся от злости. Венок вспыхнул, огонь поднялся до неба, осветил поляну багровым светом. — Я уничтожу вас!

— Не уничтожишь, — леший стукнул клюкой ещё раз, и земля под ногами Купалы задрожала. — Мы — нечисть. Мы были здесь до тебя. И будем после. А ты — молодой бог, борзый. Не дорос ещё до нас.

Купала замер. Сжал кулаки, потом разжал. Огонь в венке погас, цветы поникли, но не завяли.

— Хорошо, — сказал он тихо, и в его голосе впервые послышалась усталость. — Я отступлю. Но на одном условии.

— Каком? — спросил Яр.

— Каждую купальскую ночь вы должны проводить обряд «обновления чувств». Рассказывать друг другу то, о чём молчали. Если пропустите хоть раз — проклятие вернётся. Оба станете пустыми. И я заберу вас в Навь. И не будет вам ни рая, ни ада, ни перерождения. Только тьма и холод.

— Согласны, — сказала, не раздумывая.

— Даже не посоветуешься? — спросил Яр.

— А что советоваться? Один раз в год рассказывать секреты — невелика цена.

— Ты уверена?

— Уверена, — посмотрела ему в глаза. — Не боюсь говорить правду. Особенно тебе.

Купала посмотрел на нас, на нечисть, на небо, которое уже темнело.

— Тогда я исчезаю, — сказал он. — Но помните: я слежу. Через год — в купальскую ночь — проверю. И не вздумайте врать. Я всё вижу.

Он щёлкнул пальцами. Из воздуха возник цветок папоротника — золотой, светящийся, переливающийся всеми оттенками осени. Он медленно опустился в стеклянную вазу, которая появилась из ниоткуда. Купала поставил вазу на пенёк.

— Это вам. На память. Вечный цветок. Не вянет, не гаснет. Как ваша любовь, если вы её сохраните.

И исчез. Просто — раз — и нет его. Только запах мёда и полыни остался в воздухе, да на земле — отпечатки босых ног, которые медленно исчезали.

В три часа дня стояли на поляне, держась за руки. Ветер стих, свечи погасли, зеркало потускнело. Нечисть расходилась — леший ковылял в лес, бормоча про радикулит и обещая себе больше не вставать с печи, водяной утопал в сторону реки, оставляя за собой влажную дорожку, домовой растворился в воздухе, только лёгкий скрип половиц напомнил о нём.

Марфа осталась.

— Ну что, — сказала она, поправляя косынку. — Победили.

— Победили, — кивнула.

— Но вы слышали? Каждый год — обряд. Не пропустите. И не вздумайте откладывать на потом. Купала проверяет.

— Не пропустим, — ответил Яр.

— И не вздумайте врать друг другу. Купала видит сквозь ложь.

— Не будем врать, — сказала. — Наврались уже.

— Тогда я пошла, — Марфа поправила халат. — Носки вяжу. Вашей двойне. Я вам говорила — мальчик и девочка. Через год-другой.

— Марфа, какая двойня? — усмехнулась.

— Увидишь, — она подмигнула и ушла в лес, шаркая тапками.

В пять вечера сидели на диване дома, смотрели на вечный цветок. Он стоял на подоконнике, золотился, мерцал в лучах заходящего солнца. Кощей сидел рядом и тоже смотрел — не шипел, не прятался, просто смотрел, изредка моргая зелёными глазами.

— Яр, — сказала.

— Мм?

— То есть раз в год мы должны откровенничать?

— Похоже на то.

— А что, если забудем? Замотаемся, дети, работа, быт.

— Тогда Купала вернётся, — он взял за руку. — Но не забудем. Я буду напоминать.

— А если я не захочу рассказывать?

— Тогда я расскажу за тебя. У нас есть ещё один день рождения — купальская ночь.

Фыркнула. Он улыбнулся.

— Кстати, — сказал он, — а я хотел тебе признаться. Ты храпишь. По ночам. Тихо, как котёнок, но храпишь.

— Я не храплю! — возмутилась.

— Вот теперь сказал, — он поцеловал в щёку. — Значит, обряд выполнен. На этот год.

— Ты идиот.

— Я твой идиот.

— И это правда.

В семь вечера ели пиццу — с ананасами, он уже привык и даже перестал морщиться. За окном темнело, зажигались фонари, по стеклу стучали редкие капли дождя. Телефон завибрировал. Лена.

— Алиса! — её голос был радостным, звонким, как колокольчик. — Мы обручились!

— С кем? — спросила, хотя знала ответ.

— С Ваней, с кем же ещё! Он сделал предложение в караоке, при всех. На сцену вышел, на колено встал, кольцо достал. Я сказала да, конечно.

— Поздравляю, — улыбнулась.

— Ты улыбаешься? Я слышу по голосу!

— Улыбаюсь.

— Это прогресс! Ладно, побежала. Свадьба через месяц. Ты будешь свидетельницей. И Яра берите — он будет вышибалой.

— Договорились.

Она отключилась. Положила телефон на стол.

— Лена обручилась, — сказала Яру.

— Я слышал.

— А ещё Катя... — набрала ей. — Катя, привет. Как дела?

— Привет, — голос у Кати был смущённый, даже чуть виноватый. — Я призналась Николаю.

— И? — затаила дыхание.

— И он сказал, что тоже меня любит. Уже месяц.

— Почему молчал?

— Боялся. Как и я. Глупые, правда?

— Глупые, — улыбнулась. — Но теперь не боитесь?

— Теперь нет, — она вздохнула. — Спасибо вам с Яром. Ваша авария подтолкнула. Когда я увидела, как ты рыдаешь в больнице, поняла — жизнь короткая. Надо говорить.

— Рада, что наши страдания кому-то помогли.

— Ты стала циничной, — засмеялась Катя.

— Я стала живой. Это разные вещи.

В девять вечера лежала в кровати, смотрела на проектор звёздного неба. Белые точки кружились, как снежинки. Яр — рядом, обнимал за талию, его дыхание было ровным, тёплым, щекотало шею.

— Яр, — сказала.

— Мм?

— Ты боишься? Что не справимся? Что через год Купала вернётся и снова попытается нас разлучить?

— Боюсь, — он поцеловал в висок. — Но справимся. Мы сильнее.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что мы — мы. Ты — Алиса. Я — Яр. И нас даже боги не разлучали. Разве что на время. А теперь — навсегда.

— Пафосно.

— Это правда, — он улыбнулся в темноте. — Чувствую. Ты чувствуешь.

— Да, — провела пальцем по его щеке. — Чувствую.

Закрыла глаза. Ожог на запястье светился белым — ровно, спокойно, как маяк в ночи. Представила нашу жизнь через год — может, с детьми, может, без, но с ним. Обязательно с ним.

— Спокойной ночи, Яр.

— Спокойной ночи, Алиса.

— Завтра новый день.

— Завтра — первый день нашей вечности.

— Ты всё ещё пафосный.

— А ты всё ещё храпишь.

— Я не храплю!

— Вот теперь сказала. Обряд на завтра выполнен.

Тихо рассмеялась. Он рассмеялся следом. Кощей, который спал у нас в ногах, вздохнул и перевернулся на другой бок, будто говорил: «Ну вот, опять эти двое».